Тексты

Сообщений в теме : 61
Страницы : 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
Дата/Время: 18/09/03 12:13 | Email:
Автор : Евгений Каширский

сообщение #030918121356
Дорогие друзья! Вашему вниманию предлагается 3 глава известной работы Эриха Фромма "Бегство от свободы". Не сомневаемся, этот интересный текст (хотя и небесспорный) заинтересует всех кальвинистов.
--------------------
Эрих Фромм

БЕГСТВО ОТ СВОБОДЫ
Глава 3. Свобода в Эпоху Реформации

1. Средневековая предыстория и Возрождение
Картина средних веков искажалась двояко (1). Современный рационализм рассматривал средние века как мрачный период истории. Подчеркивались отсутствие личной свободы, эксплуатация массы населения незначительным меньшинством, узость взглядов, при которой даже крестьянин из соседней деревни - не говоря уж об иностранце - казался горожанину подозрительным и опасным чужаком, а также всеобщее невежество и власть предрассудков. Вместе с тем средние века идеализировались. Как правило, это делали реакционные философы, но иногда и прогрессивные критики современного капитализма. Они указывали на чувство солидарности, на подчиненность экономики человеческим нуждам, на прямоту и конкретность человеческих взаимоотношении, наднациональный характер католической церкви и чувство уверенности, которое было свойственно человеку средних веков. Обе эти картины верны, но каждая становится неверной, если рисовать лишь ее, закрывая глаза на другую.
Средневековое общество в отличие от современного характеризовалось отсутствием личной свободы. В раннем средневековье каждый был прикован к своей роли в социальном порядке. Человек почти не имел шансов переместиться социально - из одного класса в другой - и едва мог перемещаться даже географически, из города в город или из страны в страну. За немногими исключениями, он должен был оставаться там, где родился. Часто он даже не имел права одеваться как ему нравилось или есть что ему хотелось. Ремесленник был обязан продавать за определенную цену, а крестьянин - в определенном месте, на городском рынке. Член цеха не имел права передавать технические секреты своего производства кому бы то ни было за пределами цеха и был обязан допускать своих коллег по цеху к участию в каждой выгодной сделке по приобретению материалов. Личная, экономическая и общественная жизнь регламентировалась правилами и обязанностями, которые распространялись практически на все сферы деятельности.
Но хотя человек не был свободен в современном смысле, он не был при этом ни одинок, ни изолирован. Занимая определенное, неизменное и бесспорное место в социальном мире с самого момента рождения, человек был закреплен в какой-то структурированной общности; его жизнь была с самого начала наполнена смыслом, что не оставляло места сомнениям, они и не возникали. Личность отождествлялась с ее ролью в обществе; это был крестьянин, ремесленник или рыцарь, но не индивид, который по своему выбору занимается тем или иным делом. Социальный строй рассматривался как естественный порядок, и, будучи определенной частью этого порядка, человек ощущал уверенность, чувство принадлежности к нему. Конкуренция была сравнительно невелика. При рождении человек попадал в определенное экономическое положение, которое гарантировало ему определенный, освященный традицией жизненный уровень, хотя и влекло за собой экономические обязательства по отношению к вышестоящим в социальной иерархии. Однако в пределах своей социальной сферы индивид имел достаточную свободу выражения собственной личности в труде и в эмоциональной жизни. Хотя в то время не существовало индивидуализма в современном смысле неограниченного выбора жизненных путей (эта свобода выбора в значительной мере абстрактна), зато было достаточно много проявлений конкретного индивидуализма в реальной жизни.
Было много страданий, много боли, но была и церковь, которая в какой-то степени облегчала эти страдания, объясняя их как расплату за грех Адама и собственные грехи каждого страждущего. Церковь внушала индивиду чувство вины, но в то же время заверяла его в своей безусловной любви и давала возможность всем своим детям верить в то, что Господь их любит и простит. В отношении к Богу было гораздо больше доверия и любви, чем сомнения и страха. И крестьянин, и горожанин редко выходили за пределы небольшой географической области, где протекала их жизнь, так что мир был ограничен и понятен. Земля и человек были в центре этого мира; в будущей жизни каждого ожидал или рай, или ад; и вся жизнь от рождения и до смерти была ясна и понятна в причинной взаимосвязи поступков человека.
Таким образом, средневековое общество, с одной стороны, было структурировано и давало человеку ощущение уверенности, а с другой - держало его в оковах. Однако эти оковы имели совсем не тот характер, какой присущ авторитаризму и угнетению последующих веков. Средневековое общество не лишало индивида свободы уже потому, что "индивида" как такового еще не существовало. Человек еще был связан с миром первичными узами; он видел себя лишь через призму своей общественной роли (которая была в то же время и его естественной ролью), а не в качестве индивидуальной личности. Точно так же и любой другой человек не воспринимался как "индивид". Крестьянин, приехавший в город, был чужаком; даже внутри города представители разных социальных групп рассматривали друг друга как чужих. Осознание человеческой индивидуальности, индивидуальной личности еще не было развито, как и осознание того, что другие люди - и мир вообще - представляют собой нечто отдельное.
Недостаток самосознания индивида в средневековом обществе нашел классическое выражение в описании средневековой культуры, которое дал Якоб Буркхардт.
"В средние века обе стороны самосознания по отношению к внешнему миру и своему внутреннему "я" как бы дремали под одним общим покрывалом. Покрывало было соткано из бессознательных верований, наивных воззрений и предрассудков; весь мир с его историей представлялся сквозь это покрывало в своеобразной окраске, и человек познавал себя только по расовым особенностям или по признакам, различающим народ, партию, корпорацию, семью, другими словами, понятие личности связывалось всегда с какой-нибудь общей формой" (2).
В позднем средневековье структура общества и личности стала меняться. Единство и централизация средневекового общества ослабевали. Росло значение капитала, индивидуальной экономической инициативы и конкуренции; развивался новый денежный класс. Во всех классах общества было заметно развитие индивидуализма, который оказывал влияние на все сферы человеческой деятельности: на вкусы и моды, на искусство и философию, даже на теологию. Я хочу подчеркнуть, что этот процесс имел совершенно различное значение для небольшой группы богатых и преуспевающих капиталистов, с одной стороны, и для массы крестьянства и особенно для городского среднего класса - с другой. Для этих последних новые тенденции в какой-то мере означали и возможность проявления личной инициативы, возможность обогащения, но, что гораздо существеннее, угрожали им разрушением их традиционного образа жизни. Об этом различии необходимо помнить прежде всего, так как именно от него зависели разные психологические и идеологические реакции разных классов на новую обстановку.
В Италии новое экономическое и культурное развитие происходило более интенсивно, чем в Центральной и Западной Европе, и оказывало более заметное влияние на философию, искусство, на весь образ жизни. Именно в Италии человек впервые вырвался из феодального общества и разорвал те узы, которые одновременно и придавали ему чувство уверенности, и ограничивали его. Италии, по словам Буркхардта, принадлежит "первородство в отношении развития личности в европейской семье", а итальянец - это первый индивид.
Тот факт, что в Италии средневековое общество начало разрушаться раньше, чем в Центральной и Западной Европе, имеет целый ряд экономических и политических причин. Среди них и географическое положение Италии, и торговые преимущества, вытекавшие из него, когда Средиземное море было торговым путем для Европы; и борьба между папами и императорами, в результате которой возникло множество независимых политических образований; и близость к Востоку, благодаря которой ряд технологических знаний, важных для развития промышленности, например шелковой, попали в Италию гораздо раньше, чем дошли до остальной Европы.
В результате этих и других причин в Италии возник сильный денежный класс, члены которого были преисполнены духом инициативы, мощи и честолюбия. При этом феодальное классовое расслоение утратило свое значение. Начиная с XII века и позже аристократы и бюргеры жили вместе, за общими стенами городов; кастовые различия начинали стираться, богатство становилось важнее родовитости.
Одновременно пошатнулось и традиционное социальное расслоение в массах. Вместо него мы видим в городах массу рабочих, эксплуатируемых и политически задавленных. Как указывает Буркхардт, уже в 1231 году политические меры Фридриха Второго "клонятся... к полному уничтожению ленной системы и к превращению народа в безоружную массу, платящую подати в наивысшем размере и лишенную всякой собственной воли" (3).
Результатом прогрессирующего разрушения средневековой социальной структуры было возникновение индивида в современном смысле этого. слова. Буркхардт писал: "В Италии впервые это покрывало (из бессознательных верований и т.д.) отбрасывается прочь, впервые зарождается объективизм в отношении к государству и человеческим делам вообще, а рядом с этим возникает и быстро растет также и субъективизм как противовес, и человек, познав самого себя, приобретает индивидуальность и создает свой внутренний мир. Так некогда греки возвысились над варварами, а арабы, благодаря их более яркой индивидуальности,- над другими азиатскими племенами" (3).
Это описание Буркхардта, изображающее дух нового индивида, иллюстрирует освобождение человека от первичных уз, о котором мы говорили в предыдущей главе. Человек обнаруживает, что и он, и другие - это индивиды, отдельные существа; он открывает, что природа - нечто отдельное от него и что эта отдельность имеет два аспекта: во-первых, нужно теоретически и практически ею овладеть, а во-вторых, можно наслаждаться ее красотой. Человек открывает мир и практически - открывая новые сказать: "Моя страна - весь мир" (4).
Возрождение было культурой богатого и сильного класса, который оказался на гребне волны, поднятой штормом новых экономических сил. Простой народ, которому не досталось ни нового богатства, ни новой власти, превратился в безликую массу, потерявшую уверенность своего прежнего положения; этой массе льстили или угрожали, но власть имущие всегда манипулировали ею и эксплуатировали ее. Бок о бок с новым индивидуализмом поднимался и новый деспотизм. Свобода и тирания, индивидуализм и анархия тесно переплелись. Возрождение было культурой не мелких торговцев или ремесленников, а богатых аристократов и бюргеров. Их экономическая деятельность, их богатство давали им чувство свободы и сознание индивидуальности. Но и они тоже понесли потерю: они потеряли ту уверенность и чувство принадлежности, которые обеспечивала им средневековая социальная структура. Они стали более свободны, но и более одиноки. Они пользовались своей властью и богатством, чтобы выжать из жизни все радости, до последней капли; но при этом им приходилось применять все средства, от психологических манипуляций до физических пыток, чтобы управлять массами и сдерживать конкурентов внутри собственного класса. Все человеческие отношения были отравлены этой смертельной борьбой за сохранение власти и богатства. Солидарность с собратьями, или по крайней мере с членами своего класса, сменилась циничным обособлением; другие люди рассматривались как "объекты" использования и манипуляций либо безжалостно уничтожались, если это способствовало достижению собственных целей. Индивид был охвачен страстным эгоцентризмом, ненасытной жаждой богатства и власти. В результате было отравлено и отношение преуспевающего индивида к своей собственной личности, его чувство уверенности в себе и ощущение безопасности. Он сам превратился в такой же объект собственных манипуляций, в какой раньше превратились все остальные. Есть основания сомневаться в том, что полновластные хозяева капитализма эпохи Возрождения были так счастливы и уверены в себе, как это часто изображают. По-видимому, новая свобода принесла им не только возросшее чувство силы, но и возросшую изоляцию, сомнения, скептицизм (6) и, как результат всего этого, тревогу. Это противоречие мы находим в философских сочинениях гуманистов. Они подчеркивают человеческое достоинство, индивидуальность и силу, но в их философии обнажаются неуверенность и отчаяние (7).
Эта внутренняя неуверенность, происходящая из положения изолированного индивида во враждебном мире, по-видимому, объясняет возникновение новой черты характера, которая, как указывает Буркхардт (8) , стала свойственна индивиду эпохи Возрождения, в то время как у члена средневековой социальной структуры ее не было или по крайней мере она была выражена гораздо слабее. Речь идет о страстном стремлении к славе. Если смысл жизни стал сомнителен, если отношения с другими и с самим собой не дают уверенности, то слава становится одним из средств, способных избавить человека от сомнений. Она приобретает примерно ту же функцию, что египетские пирамиды или христианская вера в бессмертие: она выводит индивидуальную жизнь из физических границ, возносит ее на уровень неразрушимости. Если имя человека известно современникам и он может надеяться, что так оно будет и впредь, его жизнь приобретает смысл и значение уже благодаря ее отражению в сознании других. Разумеется, такое решение проблемы неуверенности было доступно лишь той социальной группе, члены которой обладали реальной возможностью достижения славы. Бесправные и бессильные массы таких возможностей не имели, и городской средний класс, ставший главной опорой Реформации, нашел, как мы покажем, другое решение.
Мы начали исследование с эпохи Возрождения потому, что в это время зародился современный индивидуализм, а также потому, что работа, проделанная историографами этого периода, проливает свет на важные факторы интересующего нас процесса. Этот процесс - выход человека из доиндивидуального существования и полное осознание себя в качестве отдельного существа. Но хотя идеи Возрождения и оказали значительное влияние на дальнейшее развитие европейской мысли, однако основные корни современного капитализма, его экономической структуры и его духа мы находим не в итальянской культуре позднего средневековья, а в экономической и общественной ситуации Центральной и Западной Европы и в выросших из нее доктринах Лютера и Кальвина.
Основное различие этих двух культур состоит в следующем. Культура Возрождения представляла общество сравнительно высокоразвитого торгового и промышленного капитализма; небольшая группа богатых и обладавших властью индивидов управляла этим обществом, составляя социальную базу для философов и художников, выражавших дух этой культуры. Реформация, напротив, была главным образом религией крестьянства и низших слоев городского общества. В Германии тоже были богатые дельцы, например Фуггеры, но не им были адресованы новые религиозные доктрины и не они составляли ту основу, на которой вырос современный капитализм. Как показал Макс Вебер, основой современного капиталистического развития западного мира стал городской средний класс.
В соответствии с совершенно различной социальной основой Возрождения и Реформации естественно и различие духа этих движений '. Некоторые различия будут видны из дальнейшего рассмотрения теологии Лютера и Кальвина. Мы сосредоточим внимание на том, как освобождение индивида от прежних уз повлияло на склад характера представителей городского среднего класса, и покажем, что протестантство и кальвинизм, давая выражение новому чувству свободы, в то же время представляли собой бегство от бремени этой свободы.
Вначале мы рассмотрим экономическую и социальную обстановку в Европе, особенно в Центральной Европе, в начале XVI века, а затем обсудим, каким образом эта обстановка влияла на личность людей, живших в то время, каким образом учения Лютера и Кальвина были связаны с этим психологическим фактором и в какой связи находились эти новые религиозные учения с духом капитализма .
В средневековом обществе экономическая организация городов была сравнительно статичной. В конце средних веков ремесленники были объединены в цехи; каждый мастер имел одного или двух подмастерьев, а количество мастеров определялось необходимостью удовлетворения общих нужд города. Хотя среди них всегда были и такие, кто с трудом зарабатывал себе на жизнь, но, в общем, член цеха мог быть уверен, что его работа его прокормит. Если он делал хорошие стулья, башмаки, седла и т.д., то этого было достаточно, чтобы обеспечить ему жизненный уровень, полагавшийся по традиции его сословию. Он мог рассчитывать на "плоды трудов своих" (не в богословском, а в простом, экономическом смысле этой формулы). Цехи препятствовали серьезной конкуренции между своими членами и обязывали их к сотрудничеству в сферах приобретения сырья, развития технологии и определения цен на готовую продукцию. В противовес тенденции идеализировать цеховую систему - вместе со всей средневековой жизнью - некоторые историки отмечают, что цехи всегда были проникнуты монополистическим духом, стараясь оградить небольшую группу от всех посторонних. Однако большинство авторов считает, что, даже если отбросить какую-либо идеализацию, цехи были основаны на взаимном сотрудничестве и обеспечивали своим членам относительную гарантию существования (9).
Средневековая торговля, как показал Зомбарт, осуществлялась в основном множеством очень мелких предпринимателей. Оптовая и розничная торговля еще не отделились друг от друга, и даже те купцы, которые торговали с другими странами, как, например, члены Северогерманской Ганзы, занимались и розничной продажей. Накопление капитала до конца XV века тоже происходило очень медленно. В этих условиях мелкий предприниматель был значительно увереннее в своем положении, нежели в экономической обстановке позднего средневековья, когда стало возрастать значение крупного капитала и оптовой, монополистической торговли. Вот что говорит о жизни средневекового города профессор Тоуни: "Многое из того, что сейчас делается механически, в то время требовало личного и непосредственного участия человека. Поэтому не было условий для возникновения организаций слишком большого масштаба по отношению к отдельному человеку, как и для возникновения доктрин, которые должны были бы избавлять людей от сомнений и настраивать их на стремление к экономической эффективности" (10).
Это подводит нас к пункту, весьма важному для понимания положения индивида в средневековом обществе, а именно к этическим взглядам на экономическую деятельность, отразившимся не только в доктринах католической церкви, но и в светском законодательстве. Тоуни нельзя заподозрить в попытках идеализации средневекового мира, потому мы снова сошлемся на него. Отношение к экономической деятельности было основано на двух главных предпосылках: "Что экономические интересы второстепенны и должны быть подчинены подлинному делу человеческой жизни - спасению души; и что экономическое поведение является одной из сторон личного поведения вообще, так что на него - как и на другие стороны поведения - распространяются требования морали".
Дальше Тоуни подробно рассматривает средневековые взгляды на экономическую деятельность. "Материальное богатство необходимо, поскольку без него люди не могут существовать и помогать друг другу, но значение его второстепенно... Экономические мотивы поведения подозрительны. Люди опасаются силы этих вожделений и не настолько низки, чтобы их одобрять... В средневековой теории нет места такой экономической деятельности, которая не связана с моральной целью. Если бы средневековый мыслитель столкнулся с учением об обществе, основанным на предположении, что стремление к материальной выгоде является постоянно действующей и существенной силой, которая вместе с другими естественными силами должна быть признана самоочевидной и неизбежной,- это учение показалось бы ему не менее абсурдным и безнравственным, чем социальная философия, построенная на допущении ничем не ограниченного действия таких постоянно присутствующих человеческих качеств, как драчливость или сексуальный инстинкт... Как говорит святой Антоний, богатство существует для человека, а не человек для богатства... И потому на каждом шагу существуют ограничения, запреты, предупреждения не позволять экономическим интересам вмешиваться в серьезные дела. Человеку дозволено стремиться к такому богатству, которое необходимо для жизни на уровне, подобающем его положению. Но стремление к большему - это уже не предприимчивость, а жадность, которая есть смертный грех. Торговля - занятие законное; различие в природных богатствах разных стран свидетельствует о том, что она предусмотрена Провидением. Но это опасное дело; человек должен быть уверен в том, что занимается им ради всеобщей пользы и что прибыли, которые он извлекает, не превышают справедливой оплаты его труда. Частная собственность необходима, по крайней мере в этом падшем мире; когда добро принадлежит отдельным людям, а не всем вместе, люди больше работают и меньше спорят. Но ее приходится терпеть лишь как уступку человеческой слабости, а сама по себе она отнюдь не желательна; идеал - если бы только человеческая натура могла до него подняться - это коммунизм. Имущество, даже в наилучшем случае, представляет собой некоторое бремя. Оно должно быть добыто законным путем; оно должно принадлежать как можно большему числу людей; оно должно давать средства для помощи бедным. Пользоваться им нужно по возможности сообща. Его обладатели должны быть готовы делиться с теми, кто в нужде, даже если нужда их не достигает нищеты" (11).
Хотя эти взгляды выражают лишь нормы поведения и не являются точной зарисовкой реальной экономической практики, они до какой-то степени отражают подлинный дух средневекового общества.
Относительная стабильность положения ремесленников и торговцев, характерная для средневекового города, постепенно подтачивалась в течение позднего средневековья и наконец рухнула полностью в XVI веке. Уже в XIV веке - или даже раньше - начала усиливаться дифференциация внутри цехов, развивавшаяся несмотря на все попытки ее предотвратить. Некоторые члены цехов имели больший капитал и нанимали по пять-шесть подмастерьев вместо одного или двух. Вскоре в некоторые цехи стали допускать людей лишь с определенным начальным капиталом. Другие цехи превратились в мощные монополии, которые извлекли все возможные выгоды из своего положения и эксплуатировали потребителей как только могли. Вместе с тем многие обедневшие члены цехов должны были искать какой-то заработок вне своих традиционных занятий; часто они подрабатывали мелкой торговлей. Многие из них утратили экономическую независимость и уверенность в своем положении, хотя отчаянно цеплялись за идеал этой независимости (12).
В связи с таким развитием цеховой системы положение наемных подмастерьев еще ухудшилось. На мануфактурах Италии и Фландрии обездоленные рабочие - как целый класс населения - существовали уже в XIII веке, если не раньше; по сравнению с ними положение подмастерьев в ремесленных цехах было тогда достаточно надежным. Хотя и не каждый из подмастерьев мог стать мастером и членом цеха, многие все же становились. Однако чем больше возрастало число подмастерьев у каждого мастера, чем больший капитал требовался, чтобы стать мастером, чем более монополистический характер приобретали цехи, тем меньше перспектив оказывалось у подмастерьев. Ухудшение их экономического и социального положения приводило к тому, что росло и их недовольство, о чем свидетельствует появление их собственных организаций, забастовки и даже бурные мятежи.
Все сказанное о капиталистическом развитии ремесленных цехов в еще большей степени относится к торговле. Средневековая торговля была по преимуществу мелкой и внутригородской. В XIV и XV веках быстро росла общенациональная и международная торговля. Историки расходятся в мнениях относительно того, когда именно начали развиваться крупные торговые компании, но все согласны с тем, что в XV веке эти компании уже превратились в монополии, обладавшие подавляющим капиталом и в одинаковой степени угрожавшие как мелкому торговцу, так и покупателю. Реформа императора Сигизмунда в XV веке имела целью обуздать монополии посредством законодательства. Но положение мелкого предпринимателя становилось все более и более ненадежным; "его влияние было достаточным лишь для того, чтобы жалобы его были услышаны, но не для того, чтобы вызвать действенные меры" (13).
Возмущение и злобу мелкого торговца по отношению к монополиям красноречиво выразил Лютер в памфлете "О торговле и лихоимстве" , напечатанном в 1524 году. "Они наложили руку на все товары и открыто используют все уловки, о которых мы говорили; они повышают и понижают цены как им угодно и тем разоряют и губят всех мелких торговцев, словно щука мелкую рыбешку, как будто они владыки над твореньями Божьими и нет для них никаких законов веры и любви". Эти слова Лютера могли бы быть написаны сегодня. Страх и ненависть, с которыми средний класс относился к богатым монополистам в XV-XVI веках, во многом напоминают чувства нынешнего среднего класса по отношению к монополиям и могущественным капиталистам.
Роль капитала усиливалась и в промышленности. Характерный пример дает горная промышленность. Первоначально доля каждого члена горного цеха была пропорциональна той работе, которую он выполнял сам. Но уже в XV веке прибыли зачастую делились между капиталистами, которые сами не работали; а работа все в большем объеме выполнялась наемными рабочими, получавшими плату, но не имевшими доли в прибылях предприятия. Тот же процесс капиталистического развития происходил и в других отраслях промышленности, что усиливало тенденции, возникшие в ремесленных цехах и в торговле: усиление роли капитала, увеличение дистанции между богатыми и бедными, возрастающее недовольство бедных классов.
В отношении положения крестьянства мнения историков расходятся. Однако приведенный ниже анализ Шапиро, по-видимому, достаточно согласуется с результатами большинства исследователей. "Несмотря на эту видимость процветания, условия жизни крестьянства быстро ухудшались. В начале XVI века лишь меньшинство крестьян были подлинными хозяевами той земли, которую они обрабатывали, и имели представительство в местных органах самоуправления, что в средние века служило признаком классовой независимости и равенства. Огромное большинство составляли Носите - класс лично свободных людей, обязанных отрабатывать барщину или по соглашению платить оброк за пользование землей... Именно они были ядром всех крестьянских восстаний. Средний крестьянин, живший в полунезависимой общине рядом с имением землевладельца, понимал, что увеличение оброка и барщины фактически превращает его в крепостного раба, а деревенскую общину - в часть господского имения" (14).
Экономическое развитие капитализма сопровождалось значительными изменениями в психологической атмосфере. К концу средних веков жизнь стала насыщаться духом беспокойства. Возникло современное понятие времени, минуты приобрели ценность. Симптомом этого нового чувства времени стал тот факт, что в Нюрнберге куранты начали отбивать четверти часа именно в XVI веке (15) . Чрезмерное количество праздников стало казаться бедствием; время стало настолько ценным, что его уже нельзя было тратить без пользы. Труд все больше превращался в наивысшую ценность. Развилось новое отношение к работе - настолько требовательное, что в среднем классе возникло возмущение экономической неэффективностью церковных учреждений. Нищенствующие монашеские ордена вызывали негодование: раз они непроизводительны - они безнравственны. Продуктивность приобрела роль одной из высочайших моральных ценностей. В то же время стремление к богатству и материальному успеху стало всепоглощающей страстью. Проповедник Мартин Бутцер говорил: "Все вокруг ищут занятий, дающих наибольшую выгоду. Все готовы променять науки и искусства на самый низменный ручной труд. Все умные головы, наделенные Господом способностями к более благородным наукам, захвачены коммерцией, а она в наши дни столь проникнута бесчестностью, что стала наипоследнейшим делом, которым мог бы заниматься достойный человек" (16).
Описанные нами экономические перемены имели одно чрезвычайно важное следствие, касавшееся каждого. Средневековая социальная система была разрушена, а вместе с нею и та стабильность и относительная безопасность, которые она давала индивиду. Теперь, с началом капитализма, все классы общества пришли в движение. Не существовало больше определенного места в экономической структуре, которое могло бы считаться естественным и бесспорным. Индивид стал одиноким; все теперь зависело не от гарантий его традиционного статуса, а от его собственных усилий.
Однако на разные классы это влияло по-разному. Для городской бедноты - рабочих и подмастерьев - такое развитие означало усиление эксплуатации и еще большую бедность; для крестьян - усиление экономического и личного угнетения; для бедного дворянства - тоже разорение, хотя и в другом плане. Для этих классов новый ход событий означал бесспорное ухудшение. В отношении среднего класса горожан дело обстояло гораздо сложнее. Мы уже говорили о росте дифференциации внутри среднего класса. Преобладающая его часть оказывалась все в худшем положении. Ремесленникам и мелким торговцам пришлось столкнуться с подавляющей мощью монополистов или просто богатых конкурентов; сохранять независимость им было все труднее и труднее. Им приходилось вступать в борьбу против несравнимо превосходящих сил, и для большинства эта борьба была отчаянной и безнадежной. Какая-то часть среднего класса была более удачлива и принимала участие в общем подъеме растущего капитализма, но возрастающая роль капитала, рынка и конкуренции держала теперь в состоянии неуверенности, тревоги и изоляции даже этих счастливцев, изменив личную ситуацию.
Тот факт, что капитал приобрел решающую роль, означал зависимость экономической, а следовательно, и личной судьбы каждого от каких-то сил, стоящих над личностью. Капитал "перестал быть слугой и превратился в хозяина. Обретя отдельное и независимое существование, он присвоил себе право старшего партнера диктовать законы экономической организации в соответствии со своими собственными категорическими требованиями" (17).
Так же действовала и новая функция рынка. Средневековый рынок был сравнительно узок, его функционирование было понятно, ибо спрос и предложение были связаны прямо и конкретно. Производитель примерно знал, сколько он должен производить, и мог быть почти уверен, что продаст свои изделия за надлежащую цену. Теперь же приходилось производить для постоянно расширяющегося рынка, так что заранее определить возможности сбыта никто не мог. Поэтому было уже недостаточно просто выпускать хорошие товары. Качество превратилось лишь в одно из условий реализации; непредсказуемые законы рынка определяли теперь, с какой прибылью будет продана продукция и будет ли продана вообще. Механизм действия нового рынка казался сродни учению Кальвина о предопределении, по которому человек должен прилагать все усилия, чтобы достичь возможного совершенства, но уже до его рождения предрешено, будет ли он спасен. Базарный день превратился в судный день для продуктов человеческого труда.
Еще одним важным фактором явилась растущая роль конкуренции. Несомненно, конкуренция в какой-то мере существовала и в средневековом обществе, но феодальная экономическая система была основана на принципе сотрудничества и регулировалась - или управлялась - правилами, которые конкуренцию подавляли. С развитием капитализма эти средневековые принципы мало-помалу уступили место принципу частной инициативы. Каждый должен идти вперед и испытать свое счастье: выплыть или утонуть. И теперь
другие уже не были связаны с ним общим делом, они превратились в конкурентов, и часто человек стоял перед выбором: уничтожить их или быть уничтоженным самому .
Разумеется, в XVI веке роль капитала, рынка и конкуренции была еще не столь велика, как в последующее время. Но все существенные элементы современного капитализма к тому времени уже возникли и начали оказывать психологическое воздействие на людей.
Но мы обрисовали лишь одну сторону картины, а была еще и другая: капитализм освободил индивида. Он устранил регламентации корпоративной системы, позволил человеку встать на собственные ноги и испытать свое счастье. Человек стал хозяином своей судьбы; он рисковал, но мог и выиграть. Собственные усилия могли привести его к успеху и к экономической независимости. Деньги доказали, что они сильнее происхождения и касты, и тем самым превратились в великого уравнителя людей.
В тот ранний период, о котором мы сейчас говорим, эта сторона капитализма едва начинала проявляться. Она играла гораздо большую роль для немногочисленной группы богатых капиталистов, чем для городского среднего класса; однако уже в то время эта тенденция оказывала важное влияние на формирование человеческого характера.
Если подытожить теперь все сказанное о том влиянии, которое оказали на человека социальные и экономические перемены в XV-XVI веках, то получим следующую картину.
Выявляется, что свобода имеет здесь ту же двойственность, о которой мы уже говорили. Индивид освобождается от экономических и политических оков. Он приобретает и позитивную свободу - вместе с активной и независимой ролью, какую ему приходится играть в новой системе,- но при этом освобождается от связей, дававших ему чувство уверенности и принадлежности к какой-то общности. Он уже не может прожить всю жизнь в тесном мирке, центром которого был он сам; мир стал безграничным и угрожающим. Потеряв свое определенное место в этом мире, человек потерял и ответ на вопрос о смысле его жизни, и на него обрушились сомнения: кто он, что он, зачем он живет? Ему угрожают мощные силы, стоящие над личностью,- капитал и рынок. Его отношения с собратьями, в каждом из которых он видит возможного конкурента, приобрели характер отчужденности и враждебности; он свободен - это значит, что он одинок, изолирован, ему угрожают со всех сторон. Не имея богатства и власти, какие были у капиталистов эпохи Возрождения, потеряв чувство общности с людьми и миром, человек подавлен ощущением своей ничтожности и беспомощности. Рай утрачен навсегда; индивид стоит один, лицом к лицу со всем миром, безграничным и угрожающим. Новая свобода неизбежно вызывает ощущение неуверенности и бессилия, сомнения, одиночества и тревоги. Чтобы иметь возможность действовать, человек должен как-то избавиться от этого.
2. Эпоха Реформации
Именно на этой стадии развития и возникли лютеранство и кальвинизм. Это были религии не богатого высшего класса, а средних горожан, городской бедноты и крестьянства. Они были обращены именно к этим слоям населения, потому что выражали и новое чувство свободы и независимости, и чувства бессилия, неуверенности и тревоги, которыми были охвачены представители низших классов. Однако новые религиозные учения не только явственно выявили новые чувства, порожденные изменениями экономической системы. Они и усугубили эти чувства, и в то же время предложили решение, позволявшее индивиду побороть неуверенность, которая иначе была бы невыносимой.
Приступая к анализу социального и психологического значения новых религиозных доктрин, целесообразно сделать несколько замечаний о методе нашего подхода к проблеме. Это облегчит понимание дальнейшего изложения.
Изучая психологическое значение религиозной или политической доктрины, необходимо прежде всего уяснить, что психологический анализ никоим образом не занимается обсуждением истинности этой доктрины. Анализ психологических мотивов, стоящих за определенными доктринами или идеями, нельзя подменять рассуждениями об обоснованности доктрины, об ее сильных или слабых сторонах, хотя такие рассуждения и могут привести к лучшему пониманию подлинного смысла доктрины, а тем самым и повлиять на ее оценку.
Что может психологический анализ доктрин, так это показать субъективные мотивы, приводящие человека к осознанию каких-либо проблем и вынуждающие его искать ответы в определенном направлении. Любая мысль, истинная или ложная,- если только она не повторяет общепринятых идей - мотивируется субъективными потребностями и интересами человека, у которого она возникла. Бывает, что эти интересы связаны с раскрытием истины, а бывает и наоборот, но в обоих случаях психологические мотивы являются существенным стимулом, подводящим к определенным выводам. Мы можем пойти еще дальше и утверждать, что идеи, не коренящиеся в настоятельных потребностях личности, окажут очень слабое влияние на поступки человека и на всю его жизнь.
При анализе психологического значения религиозных или политических доктрин нужно различать две проблемы. Во-первых, мы можем изучать склад характера индивида, создавшего новое учение, и стараться понять, какие именно черты определяли направление его мыслей. Конкретно это означает, например, что нужно разобраться в существе личности Лютера и Кальвина, чтобы обнаружить, какие черты характера побудили их прийти к определенным заключениям и сформулировать определенные доктрины. Другая проблема - это изучение психологических мотивов, присущих не создателю учения, а той социальной группе, к которой это учение обращено. Влияние любой доктрины или идеи зависит от того, насколько она отвечает психологии людей, которым эти идеи адресованы. Идея может стать активной силой истории лишь в том случае, если она отвечает настоятельным психологическим потребностям определенных социальных групп.
Разумеется, эти проблемы близки друг к другу, поскольку психология лидера и психология его последователей схожи. Раз одни и те же идеи вызывают в них отклик, то их характеры должны совпадать во многих важных аспектах. Если отвлечься от таких факторов как особые способности лидера к мышлению и действию" то склад его характера оказывается, как правило, специфическим и для тех людей, кому адресовано его учение. Причем в характере лидера эта специфичность выражена особенно выпукло и резко; он может более четко и ясно сформулировать определенные идеи, восприятию которых его последователи уже подготовлены психологически. Тот факт, что в характере лидера более отчетливо проявляются черты характера его адептов, может быть следствием одной или более причин. Во-первых, его социальное положение может быть типичным для целой группы, условия жизни которой формируют характеры определенного склада. Во-вторых, случайные обстоятельства его воспитания и личного опыта могут развить у лидера черты характера, возникающие у целой социальной группы в результате ее общественного положения даже в том случае, если сам лидер к этой социальной группе не принадлежит. И наконец, может произойти наложение обоих этих факторов.
Анализируя психологический смысл доктрин протестантства и кальвинизма, мы обсуждаем не личности Лютера и Кальвина, а психологическую ситуацию в тех общественных классах, к которым были обращены их идеи. Прежде чем перейти к теологии Лютера, я хочу лишь упомянуть, что сам он - как личность - был типичным представителем "авторитарного характера", который будет описан ниже. Воспитанный чрезвычайно суровым отцом, не испытавший в детстве ни любви, ни чувства уверенности, он всю жизнь проявлял двойственное отношение к власти: ненавидел ее, восставал против нее, но в то же время восхищался ею и стремился ей подчиниться. В течение всей своей жизни он одну власть ненавидел, а другой поклонялся; в юности это были отец и монастырские наставники, позже - папа и светские князья. Он был преисполнен чувствами одиночества, бессилия, озлобленности и в то же время жаждал повелевать. Он терзался сомнениями, как может терзаться лишь человек, нуждающийся в принуждении, и постоянно искал чего-то такого, что могло бы дать ему внутреннюю устойчивость, избавить его от этой пытки. Он ненавидел других, особенно "чернь", ненавидел себя, ненавидел жизнь, и из этой : ненависти выросло страстное и отчаянное стремление быть любимым. Вся его жизнь прошла в непрерывных сомнениях, во внутренней изоляции; на этой личной почве он и смог стать глашатаем тех социальных групп, которые находились в таком же психологическом состоянии.
И еще одно замечание о методе нашего анализа. Любой психологический анализ чьих-либо индивидуальных мыслей или целой идеологии имеет задачей выявление психологических корней, из которых вырастают эти мысли или идеологии. Первым условием такого анализа является полное понимание логического контекста идеи, понимание того, что автор сознательно хотел высказать. Но мы знаем, что человек - даже если он субъективно искренен - зачастую подсознательно руководствуется совсем не теми мотивами, которые сам он считает основой своего поведения: он может воспользоваться какой-либо концепцией, имеющей определенный логический смысл, но для него - подсознательно - означающей нечто совершенно отличное от этого "официального" смысла. Более того, мы знаем, что человек может пытаться устранить противоречия в своих чувствах с помощью идеологической конструкции или прикрыть подавляемую им мысль такой рационализацией, в которой выражается прямо противоположная идея. Понимание действия подсознательных сил научило нас относиться к словам скептически, а не принимать их за чистую монету.
Анализ идей должен ответить на два вопроса: во-первых, каков относительный вес определенной идеи во всей идеологической системе в целом; во-вторых, не имеем ли мы дело с рационализацией, которая отличается от подлинного содержания мысли. Рассмотрим в качестве иллюстраций следующие примеры.
Известно негодование Гитлера по поводу несправедливости Версальского мирного договора. Нет сомнений, что он искренне возмущался этим договором, но, если проанализировать его идеологию в целом, мы убедимся, что она основана на жажде власти и завоеваний; так что, хотя сознательно Гитлер придает несправедливости в отношении Германии очень большой вес, на самом деле эта мысль в общей системе его мышления значит очень мало. Пример того, как сознательно продуманная мысль отличается от ее действительного психологического смысла, можно взять из анализа учения Лютера, которым мы займемся в этом разделе
Мы утверждаем, что его отношение к Богу - отношение подчинения, основанное на ощущении бессилия. Сам он говорит об этом подчинении как о добр вольном акте, вытекающем из любви, а не из страд Логически здесь можно возразить, что в таком случае это уже не подчинение. Но психологически из все структуры мышления Лютера вытекает, что его любовь или вера на самом деле является подчинением; сознательно он рассуждает о своей "покорности" Богу в те минах добровольности и любви, на самом же де переполняющие его чувства бессилия и злобы превращают его отношение к Богу в отношение подчинения . Точно так же мазахистская зависимость одного челе века от другого часто маскируется в сознании как "любовь".) Поэтому то, что Лютер говорит, никоим образом не опровергает того, что он-с точки зрение психоанализа и по нашему убеждению - подсознательно имеет в виду. Мы полагаем, что определенные противоречия в его системе можно понять лишь с помощью анализа психологического смысла его концепций.
В нижеследующем анализе доктрин протестантств и кальвинизма я интерпретировал эти доктрины в соответствии с их смыслом, вытекающим из контекст религиозной системы в целом. Я не цитирую высказываний, противоречащих каким-либо доктринам Лютера или Кальвина, если не убежден, что эти высказывания на самом деле имеют такой вес и такое содержание, что заключают в себе действительное противоречие. Но моя интерпретация основана отнюдь не на специальной подборке отдельных цитат, которые могла бы ее подтвердить, а на изучении систем Лютера и Кальвина в их целостности, на исследовании их психологической основы.
Если мы хотим понять, что было нового в доктрине Реформации, то сначала нам необходимо рассмотреть существенные теологические принципы средневековой церкви. При этом мы сталкиваемся с теми же методе логическими трудностями, какие обсуждали в связи концепциями "средневекового общества" и "капиталистического общества". Так же как в сфере экономики нет внезапных переходов от одной структуры к другой, нет таких переходов и в сфере теологии. Некоторые доктрины Лютера и Кальвина настолько похожи на доктрины средневековой церкви, что трудно заметить сколь-нибудь существенную разницу между ними. Католическая церковь тоже всегда отрицала возможность спасения человека в силу одних лишь его добродетелей и достоинств, тоже утверждала, что для спасения необходима милость господня. Однако, несмотря на все общие элементы старой и новой теологии, дух католической церкви существенно отличался от духа Реформации, особенно в отношении взглядов на человеческое достоинство и свободу, на значение поступков человека в определении его судьбы.
В течение долгого периода, предшествовавшего Реформации, католическое богословие придерживалось следующих принципов: человеческая природа - хотя и испорчена грехом Адама - внутренне стремится к добру; человеческая воля свободна в этом стремлении к добру; собственные усилия человека способствуют его спасению; церковное причастие, основанное на искупительной смерти Христа, может спасти даже грешника.
Некоторые из наиболее выдающихся теологов - такие, как Августин и Фома Аквинский,- придерживаясь этих взглядов, в то же время выдвигали доктрины, проникнутые совсем иным духом. Но хотя Фома Аквинский и сформулировал идею предопределения, он никогда не уставал подчеркивать, что свобода воли является одним из основных его тезисов. Чтобы преодолеть противоречие между идеями предопределения и свободной воли, ему приходилось прибегать к построению сложнейших конструкций. Это никак не помогало, противоречия удовлетворительно не разрешались, но он не отступал от учения о свободной воле и о необходимости человеческих усилий как обязательной предпосылке спасения, даже если добрая воля человека и нуждается в поддержке благодати господней.
Он говорит об этом следующее: "Итак, обреченный предопределению должен стремиться к добрым делам в молитве, ибо через ото и исполняется вернее всего предначертанное ему... И потому и свободе воли Фома говорит, что предположение, будто человек не свободен решать, противоречит самой сущности Бога и природе человека. Человек свободен даже отвергнуть благодать, предложенную ему господом.
Другие теологи подчеркивали роль усилий человека для его спасения еще сильнее, чем Фома Аквинский. Бонавентура говорил, что Бог всегда готов ниспослать человеку благодать свою, но получают ее лишь те, кто заслужил своими добрыми делами.
В течение XIII, XIV и XV веков тенденция подчеркивать свободу воли усиливалась в системах Дунса Скотта, Оккама и Биля. Это особенно важно для понимания нового духа Реформации, так как Лютер яростнее всего нападал именно на схоластов позднего средневековья, называя их "свиньями-богословами".
Скотт подчеркивал значение воли. Воля свободна; через реализацию своей воли человек реализует свою индивидуальную сущность, и эта самореализация составляет наивысшую радость индивида. Поскольку Богом установлено, что воля принадлежит индивидуальной личности, даже он сам не имеет прямого влияния на решения человека.
Биль и Оккам подчеркивали значение собственных заслуг человека для его спасения; хотя они говорят и о помощи божьей, в их учениях эта помощь утрачивает доминирующую роль, какая приписывалась ей в прежних доктринах (17) . Биль предполагает, что человек свободен и всегда может обратиться к Богу, чья благодать придет ему на помощь. Оккам учит, что на самом деле человеческая натура грехом не испорчена; для него грех - это единичный акт, который человеческой сущности не меняет. Тридентский собор с полной отчетливостью заявил, что свободной воле содействует благодать господня, но что воля человека может и уклониться от этого содействия (18) . Человек, каким его изображают Оккам и другие поздние схоласты, уже не похож на несчастного грешника: это - свободное создание; сама его сущность делает человека способным к добру, а его воля свободна от любых внешних сил.
Практика покупки индульгенций, игравшая все большую роль во время позднего средневековья и вызывавшая особенно яростные нападки Лютера, была связана с ростом влияния этих идей о свободной воле человека и о ценности его усилий. Покупая индульгенцию у папского эмиссара, человек освобождался от временного наказания, которое должно было заменить вечное, и - как отмечал Зееберг (19) - у него были все основания надеяться, что ему отпущены все грехи.
На первый взгляд может показаться, что практика покупки у папы избавления от адовых мук противоречила идее эффективности собственных усилий человека в деле его спасения, поскольку эта практика основана на зависимости от власти церкви и от ее причастия. Хотя в какой-то мере это справедливо, такая практика несла в себе дух надежды и уверенности. Если человек может так легко избавиться от наказания, то бремя его вины существенно облегчается; он может сравнительно легко освободиться от груза прошлого и избавиться от одолевавших его тревог. Кроме того, не надо забывать, что по церковной теории - как сформулированной, так и подразумевавшейся - действие индульгенции было основано на том, что их покупатели исповедовались и каялись во всех грехах (20).
Эти идеи, столь резко противоречащие духу Реформации, содержатся также в сочинениях мистиков, в проповедях и в тщательно разработанных правилах проведения исповеди. В них проявляется дух утверждения человеческого достоинства, признание законности проявления всех качеств человека. Вместе с этим уже в XII веке широко распространяется идея подражания Христу, вера в то, что человек может стремиться уподобиться Богу. В правилах для исповедников проявлялось прекрасное понимание конкретного положения отдельных людей и признавалось субъективное различие индивидов. В этих правилах грех рассматривался не как бремя, которое должно давить и принижать человека, а как человеческая слабость, требующая понимания и уважения к грешнику (21).
В общем, средневековая церковь подчеркивала достоинство человека, свободу его воли, ценность его усилий; она подчеркивала богоподобие человека и его право быть уверенным в любви Бога. Люди ощущались как равные, как братья - уже в силу одного их подобия Богу. В позднем средневековье, в связи с развитием капитализма, поднималась волна неуверенности и замешательства, но в то же время все сильнее становились тенденции к признанию роли человеческой воли и человеческих усилий. Мы можем предположить, что и философия Возрождения, и католические доктрины позднего средневековья отражали дух, преобладавший в тех социальных группах, экономическое положение которых давало им ощущение силы и независимости. Вместе с тем теология Лютера выражала чувства среднего класса , который, борясь против власти церкви и возмущаясь новым денежным классом, ощущал угрозу растущего капитализма и был охвачен чувством беспомощности и ничтожности.
Лютеранское учение, насколько оно отличалось от католической традиции, имело две стороны; причем в общей картине его системы, общепринятой в протестантских странах, одна из этих сторон всегда подчеркивалась больше другой. В этом аспекте указывается, что Лютер дал человеку независимость в вопросах религии; что он лишил церковь ее власти и отдал эту власть индивиду; что его концепции веры и спасения - это концепции собственных заслуг индивида, где вся ответственность лежит на самом человеке, а не на власти, которая могла бы дать ему то, чего он не добился сам. Эта сторона учений Лютера и Кальвина заслуживает самой высокой оценки, поскольку они явились одним из источников развития политической и духовной свободы в современном обществе, того развития, особенно в англосаксонских странах, которое неразрывно связано с идеями пуританства.
Другой аспект современной свободы - это изоляция и бессилие, которые она принесла индивиду; и этот аспект тоже уходит корнями в протестантство, как и аспект независимости. Поскольку эта книга посвящена главным образом восприятию свободы как бремени и опасности, дальнейший анализ, преднамеренно односторонний, будет подчеркивать ту сторону учений Лютера и Кальвина, в которой лежат истоки этого негативного аспекта свободы: их учение о том, что человек по природе своей порочен и бессилен.
Лютер полагал, что зло внутренне присуще природе человека и направляет его волю, так что ни один человек не способен совершить что-либо доброе, исходя из собственной природы. Природа человека зла и порочна. Одна из основных концепций всего мышления Лютера - это представление о природной греховности человека, его полной неспособности по собственной воле выбрать добро. В этом духе он начинает свой комментарий к "Посланию к римлянам" апостола Павла: "Цель этого послания - разрушить, искоренить и уничтожить всякую плотскую мудрость и праведность, сколь бы ни казались они замечательны и чистосердечны в наших или в чужих глазах... Главное, чтобы наша мудрость и праведность, раскрытые перед глазами нашими, были вырваны с корнем из сердца нашего и из нашей суетной души" (22).
Это убеждение в низменности и беспомощности человека, в его неспособности совершить что-либо доброе по собственной воле, согласно Лютеру, является одним из главных условий ниспослания божьей благодати. Лишь если человек унизит себя, откажется от своей воли, от своей гордыни, только тогда снизойдет на него милость господня. "Потому что Бог хочет спасти нас не нашей собственной, но внешней праведностью и мудростью; праведностью, идущей не от нас и не рождающейся в нас, но приходящей к нам из другого места... Итак, должна быть усвоена праведность, приходящая к нам только извне и вполне чуждая нам самим" (23).
Еще более радикально Лютер выразил бессилие человека семью годами позже, в своем памфлете "Рабство воли", направленном против Эразма, защищавшего свободу воли. "...Так что человеческая воля подобна скотине между двумя всадниками. Сядет на нее Бог, она хочет и идет, как хочет Бог; как сказано в псалмах: "Как скот был я пред Тобою. Но я всегда с Тобою" (пс. 72.22, 23). Сядет на нее сатана, она хочет и идет, как хочет сатана. Не в ее силах выбрать, к какому всаднику бежать или какого искать, но они сами состязаются, кто возьмет ее и удержит". Лютер заявляет, что если кто-нибудь не хочет "оставить эту тему (о свободе воли) вообще (что было бы всего безопаснее и всего религиознее), то можно со спокойной совестью сказать ему: понимай это в том смысле, что человеку дана "свободная воля" не по отношению к высшим, но лишь по отношению к существам ниже его... Богобоязненный человек не имеет "свободной воли": он пленник, раб и слуга воли Господа или воли сатаны" (24) . Учение о том, что человек - бессильное орудие в руках божьих, что он в основе своей порочен, что его единственная задача - подчиниться воле господней, что Бог может спасти его непостижимым актом правосудия - все эти учения не могли быть окончательным ответом для человека, столь преследуемого отчаянием, беспокойством и сомнением и в то же время столь страстно жаждавшего уверенности, как Лютер. В конце концов он нашел ответ на свои сомнения. В 1518 году его осенило откровение: человек не может спастись собственными добродетелями; он не должен даже размышлять, угодны ли господу его труды, но он может быть уверен в своем спасении, если у него есть Х вера. Веру дает человеку Бог, и, если человек испытал однажды несомненное субъективное переживание веры, он может быть уверен в своем спасении. Человек в своем отношении к Богу является, по существу, воспринимающей стороной. Как только он воспринимает благодать господню в переживании веры, тотчас природа его меняется, поскольку в акте веры он воссоединяется с Христом, и праведность Христова заменяет его собственную праведность, утраченную в грехопадении Адама. Но никогда в жизни человек не может стать вполне праведным, потому что его природная порочность никогда не исчезает окончательно .
Доктрина Лютера о вере как о несомненной субъективной гарантии спасения на первый взгляд кажется разительно противоречащей тому острому чувству неуверенности, которое было характерно для самого Лютера и для его учения до 1518 года. Но психологически этот переход от сомнения к уверенности отнюдь не противоречив, а причинно обусловлен. Вспомним, что было сказано о характере его сомнений. Это не были сомнения рациональные, возникшие из свободы мысли и дерзнувшие поставить под вопрос общепринятые взгляды; это были иррациональные сомнения, вытекающие из изоляции и беспомощности индивида, который относится к миру с ненавистью и тревогой. Такие иррациональные сомнения не могут быть устранены рациональными ответами; они могут лишь исчезнуть, в том случае если индивид становится неотъемлемой частью осмысленного мира. Если же этого не произошло, как не произошло с Лютером и с тем классом, который он представлял, то сомнения могут быть лишь подавлены, так сказать, загнаны внутрь; а это можно сделать лишь при помощи некоей формулы, обещающей полную уверенность.
Страстное стремление к уверенности, какое мы находим у Лютера, отражает не искреннюю веру, а необходимость подавить невыносимое сомнение. Решение Лютера - это сегодняшнее решение очень многих людей, хотя они мыслят не в богословских терминах: уверенность достигается отказом от своей изолированной личности, превращением себя в орудие могущественной внешней силы. Для Лютера такой силой был Бог, и Лютер искал уверенность в безоговорочной покорности Богу. Таким образом ему удалось подавить свои сомнения, но не до конца; по-настоящему они так никогда и не исчезли, одолевали его до последнего дня его жизни, и ему приходилось бороться с ними путем все новых и новых проявлений покорности. Психологически вера может иметь два совершенно разных содержания. Она может быть утверждением жизни, выражением внутренней связи с человечеством; но может быть и продуктом реакции на сомнения, возникшие из чувства изолированности индивида и его неприятия жизни. Вера Лютера была как раз такого компенсирующего свойства.
Чрезвычайно важно понять эту проблему сомнений и попыток их подавления, потому что она не только относится к теологии Лютера, а также и Кальвина, но и остается одной из основных проблем современного человека до сих пор. Сомнение - это исходная точка современной философии; потребность избавиться от него оказала сильнейшее влияние на развитие современной философии и науки. Множество рациональных сомнений было разрешено рациональными ответами; но иррациональные сомнения не исчезли и не могут исчезнуть до тех пор, пока человек не перейдет от негативной свободы к свободе позитивной. Нынешние попытки заглушить сомнения - состоят ли они в ненасытном стремлении к успеху, или в убежденности, что безграничное знание фактов может удовлетворить потребность в уверенности, или в подчинении вождю, который принимает на себя ответственность за "уверенность" остальных,- могут заглушить лишь осознание сомнений. Сами же сомнения не исчезнут до тех пор, пока человек не преодолеет свою изоляцию, пока его положение в мире не приобретет какого-то смысла и значения, удовлетворяющего его человеческие потребности.
Как же были связаны доктрины Лютера с психологическим состоянием широких масс в конце средних веков? Как мы уже видели, старый порядок рушился. Индивид потерял гарантию уверенности, ему угрожали новые экономические силы - капиталисты и монополии, корпоративный принцип сменился конкуренцией, низшие классы ощущали гнет усиливавшейся эксплуатации. Но лютеранство вызывало в низших классах совсем не тот отклик, что в среднем классе. Городская беднота и в еще большей степени крестьянство находились в отчаянном положении: их безжалостно эксплуатировали, их традиционные права и привилегии отбирались. Они были охвачены революционными настроениями, находившими выход в крестьянских восстаниях и в революционных движениях в городах. Евангелие выражало их надежды и чаяния - как выражало надежды и чаяния рабов и бедноты в эпоху раннего христианства - и вело их на поиски свободы и справедливости. Поскольку Лютер нападал на власть и в своем учении опирался на Евангелие, его учение привлекало эти беспокойные массы, как это было и с другими религиозными движениями евангелического толка до него.
Но Лютер мог поддерживать их и принимать их поддержку лишь до определенного момента. Ему пришлось отречься от этого союза, когда крестьяне пошли дальше нападок на власть церкви и просьб о незначительном улучшении их участи. Крестьянство превращалось в революционную массу, оно грозило опрокинуть всякую власть и разрушить основы социального строя, в сохранении которого средний класс был кровно заинтересован. Ведь, несмотря на все трудности, которые переживал средний класс и о которых мы говорили выше, этот класс - даже самые его низы - имел привилегии, которые приходилось защищать от требований бедноты; это вызывало его резкую враждебность по отношению к революционным движениям, направленным на ликвидацию не только привилегий аристократии, церкви и монополий, но и всех привилегий вообще.
Средний класс находился между самыми богатыми и самыми бедными, и поэтому его реакция была сложной и во многом противоречивой. Хотелось сохранить закон и порядок, но растущий капитализм представлял смертельную угрозу. Даже наиболее преуспевшие представители среднего класса были далеко не так богаты и сильны, как небольшая группа крупных капиталистов. Чтобы не только улучшить свое положение, но и просто уцелеть, им приходилось вести тяжелую борьбу. Роскошь финансовых магнатов усиливала в них чувство собственной ничтожности, переполняла их завистью и негодованием. В целом разрушение феодального порядка и развитие капитализма больше угрожали среднему классу, чем помогали ему.
Представление Лютера о человеке отражает именно эту дилемму. Человек свободен от всех уз, которыми связывала его духовная власть, но именно эта свобода делает его одиноким и растерянным, подавляет его чувством собственной ничтожности и бессилия. Свободный, изолированный индивид сломлен ощущением своей убогости, и теология Лютера выражает это чувство бессилия и сомнения. Облик человека, изображенный им в религиозных терминах, отражает положение индивида, возникшее в результате происходящих социально-экономических перемен. Представитель среднего класса был так же беспомощен перед лицом новых экономических сил, как обрисованный Лютером человек перед лицом Бога.
Лютер не только выразил чувство ничтожности, охватившее социальные группы, к которым он обращался, но и предложил им выход. Индивид может надеяться стать угодным Богу, если он не только признает собственную ничтожность, но и унизит себя до последней степени, откажется от малейших проявлений своей воли, отречется от своей силы и осудит ее. Отношение Лютера к Богу было отношением абсолютной покорности. В психологических терминах его концепция веры означает следующее: если ты полностью подчинишься, если признаешь собственную ничтожность, то всемогущий господь, может быть, полюбит тебя и спасет. Освободившись полным самоотречением от своей личности со всеми ее недостатками и сомнениями, ты избавишься от чувства своей ничтожности и причастишься славе господней. Таким образом, освобождая людей от власти церкви, Лютер заставил их подчиниться гораздо более тиранической власти: власти Бога, требующего полного подчинения человека и уничтожения его личности как главного условия его спасения. "Вера" Лютера состояла в убеждении, что любовь дается ценой отказа от собственной воли; это решение имеет много общего с принципом полного подчинения индивида государству или вождю.
Благоговение Лютера перед властью, его любовь к ней проявляются и в его политических убеждениях. Он боролся против власти церкви, был преисполнен негодования против новой финансовой олигархии, часть которой составляла верхушка церковной иерархии, он даже поддерживал, до некоторого момента, революционные тенденции крестьянства, но при этом самым решительным образом требовал подчинения светской власти, то есть князьям. "Даже если власть имущие злы и безбожны, все же власть и сила
Дата/Время: 11/09/03 11:37 | Email:
Автор : Андрей Игнатьев

сообщение #030911113702
АНДРЕЙ ИГНАТЬЕВ
Анти-Дугин,
или мифы геополитики и реальность
В условиях отсутствия полноценной идеологии в среде российской патриотической общественности получают хождение самые нелепые концепции, будто бы призванные стать духовной основой современного российского государства. Одни призывают возродить язычество, видя спасение русского народа в возвращении культов Перуна и Велеса, другие - вернуться во времена брежневского "застоя", а третьи носятся и с вовсе шизофреническими идеями "мертвой воды". К этому же ряду следует отнести и геополитику А. Г. Дугина, превозносимую им как "наука всех наук", использование которой на практике позволит решить проблемы России и всего мира, и которую он предлагает преподавать не только в вузах, но и в обычных школах . Целью данной статьи является показать несостоятельность данных претензий.
Сам А. Г. Дугин и его последователи полагают, что геополитика помогла развить концепции евразийцев 20 - 30 - х годов и создать целостное евразийское мировоззрение. А на самом деле Дугин извратил евразийство и превратил его в эклектическую смесь, добавив в него, помимо геополитики, элементы европейского традиционализма и расизма. Начнем с того, что он неправильно употребляет термин "Евразия". Ведь для Трубецкого, Савицкого, Льва Гумилева и других подлинных евразийцев Евразия это не совокупность Европы и Азии, а место, где эти части света сходятся, то есть территория Российской империи или СССР. Граница Европы и Евразии-России определяется изотермой нулевой температуры января, а от собственно Азии Евразия отделена горными хребтами и пустынями. И евразийская цивилизация находится в одном ряду с другими: китайско-конфуцианской, индуистской, исламской и романо-германским миром (Западом), который помимо Европы включает и ее заокеанские продолжения: США, Канаду, Австралию, Новую Зеландию и ЮАР. Евразия - это не какой-то мифический центр, "хартланд", доминирующий в мире (а теория геополитика Макиндера состоит именно в этом), а один из центров. Как говорил Л. Н. Гумилев: "Европа - центр мира, но и Палестина - центр мира. Иберия и Китай - то же самое, и т. д. Центров много, и число их можно подсчитать по сходству ландшафтов" . Дугин же большей частью использует термин "Евразия" именно в значении совокупности Европы и Азии, как это и принято в школьных учебниках по географии. А в итоге Россия оказывается в одной упряжке с извечно враждебной ей (согласно учению евразийцев) континентальной Европой, а роль Европы как врага у Дугина занимают Англия и США. Это является следствием того, что он искусственно примешивает к евразийству геополитику и принимает так называемый "первый закон геополитики" - идею о вечной борьбе между континентальной и морской цивилизациями (теллурократии и талассократии).
Характерными чертами континентальных держав являются плановая или частично плановая экономика, коллективизм в сфере общественных отношений, иерархическое государственное устройство, традиционализм и консервативность. А характерными чертами морских - рыночная экономика, индивидуализм, демократия, прогрессизм и модернизм . При этом адепты геополитики называют обычно только три примера "противоборства Суши и Моря" за всю историю человечества: борьба между Спартой и Афинами за гегемонию в Греции, Пунические войны между Римом и Карфагеном и "холодная война" между СССР и США в 1945 - 1985 гг. Но Дугин при этом идет значительно дальше основателей геополитики (Мэхэна, Макиндера, Хаусхофера). Он доводит геополитические концепции до абсурда, придавая им духовно-мистический характер и приписывая воздействие на все и вся. По справедливому замечанию публициста Ю. Булычева, абсолютизированный географический детерминизм Дугина подобен марксистскому экономическому детерминизму . Сам он не только это отмечает, но и считает достоинством своей теории. Хотя географический детерминизм - это прошлое науки, он соответствовал уровню 18 - 19 веков, временам Монтескье и Гердера, которые его и пропагандировали, но не уровню начала 21 века. А Дугин как будто бы он об этом не знает. Географическому расположению государства он отдает приоритет не только над экономикой и политикой, но и над религией, духовностью и национальными традициями.
А сейчас посмотрим, насколько "первый закон геополитики" вообще применим к историческим реалиям. Начнем с России. Конечно, наша страна в 16, скажем, веке, не была демократическим государством с рыночной экономикой, ну а были такими государствами морские Англия и Франция? Конечно же, нет. Русские люди никогда не были какими-то спартанцами или древними римлянами эпохи Катона Старшего, как можно воображать, начитавшись дугинских трудов по геополитике. В России никогда не было такого религиозного фанатизма, инквизиции, рыцарских орденов и множества сект, явлений, которые процветали в средневековой Европе, что опровергает тезис об особой "идеократичности", "консервативности" или "мессианстве" русских, а эти черты должны бы были им присущи как "континентальному" народу. Русский человек, напротив, всегда нигилистически относился к любой искусственной, навязанной сверху идеологии, что он и показал, отказавшись с легкостью от православия в 1917 году и от коммунизма в 1991. В СССР были тысячи ученых-марксистов и книги по марксизму-ленинизму выходили миллионными тиражами - а ныне сыщишь хоть одного подлинного марксиста? Полное огосударствление экономики и жесткий политический режим, соответствующие, по Дугину, чертам евразийской цивилизации, были обусловлены, на самом деле, идеологией и необходимостью экстренной модернизации страны, а не географическим расположением государства. Ведь коммунисты, придя к власти в той же Америке, то же все стали национализировать и устанавливать диктатуру пролетариата - и все дело здесь в идеологии, а не в географии.
В России до революции было такое сословие купцов и такие ярмарки, одно упоминание о которых опровергает все эти дугинские сказки о том, что это дескать у атлантистов - "Торговый Строй", а у нас одни емели-бессеребренники. В конце 19 - начале 20 гг. капитализм в нашей стране развивался очень быстро. По объему промышленной продукции Россия занимала пятое место в мире, а по уровню концентрации рабочей силы на промышленных предприятиях - первое. По степени монополизации наша страна не отставала от стран Западной Европы и США. Интересующимся советую почитать труд В. И. Ленина "Развитие капитализма в России". И никакими такими уж особенностями российский капитализм не отличался от капитализма в тогдашних Англии и США, если не считать сохранения архаичного законодательства, мешавшего росту промышленности, и несколько большей роли государства. А роль пуритан как главных носителей капиталистического духа играли столь любимые А. Г. Дугиным старообрядцы.
После падения социалистического строя в нашу жизнь вошел и стал господствовать самый дикий капитализм. В проклинаемых в "Основах геополитики" Англии и Америке демонстрации под красными флагами собирают во много раз больше молодых людей, нежели чем в России - так где же ты, евразийская суть русского человека, столь не приемлющая буржуазного духа?
Да и Америка вовсе не такая "морская", как пишет А. Д. Ведь именно продвижение на Дикий Запад (внутриконтинентальную массу Суши) и его освоение оказали намного большое влияние на складывание национального характера американцев и американскую государственность, нежели плавание по морям и океанам. Именно с Дикого Запада берут свое начало такие качества типичного американца, как индивидуализм, мессианизм и страсть к перемене места жительства, именно Запад в 19 веке был оплотом и источником демократических традиций. Любимый герой американской массовой культуры - это пионер и ковбой, но никак ни моряк. Как могучая морская держава США начинают проявлять себя лишь в 20 веке после испано-американской войны 1898 года, и при этом флот выступает лишь военно-политическим инструментом, благодаря которому Америка может "дотянуться" до других стран и их колониальных владений. И если говорить о США как о морской державе (талассократии), то только имея в виду их мощные ВМС, и ничто более.
Таким образом, любой, кто хорошо знает историю, может легко опровергнуть все эти дугинские байки насчет "извечной войны Суши и Моря". Например, Испания и Португалия были в 16 - 18 веках были классическими морскими колониальными державами, но в то же время в них господствовали феодально-традиционалистские режимы, которые, в соответствии с учением Дугина, более соответствуют евразийскому континентальному типу цивилизации. Испания вместе с Португалией воевала с Османской империей, которая была морской державой с традиционалистским мусульманским режимом. Такие их сражения, как битва при Лепанто в 1571 году, имели огромное значение для судеб Европы. Еще Испания воевала с Англией, которая бы выступает ярким примером морской страны, где к тому же нарождаются и быстро развиваются буржуазные отношения. Войны Англии и Испании еще можно назвать "борьбой Суши и Моря". Но в то же время можно вспомнить англо-голландские войны 17 века, где морские и буржуазные Англия и Голландия боролись между собой за гегемонию. Сухопутная Польша, должная быть государством с жестким режимом, была в средние века и новое время "шляхетской демократией", где даже король избирался. А атлантистская Франция была страной с жестким абсолютистским режимом. А. Г. Дугин пишет, что "борьба Англии с континентальными державами - Австро-Венгерской империей, Германией и Россией - была геополитическим содержанием XYIII - XIX веков" . Но эти "континентальные державы" между собой в союзе с Англией воевали не меньше, чем каждая из них с Англией по отдельности. Так, в войне за испанское наследство (1701 - 14) Франция и Испания выступили против Англии, Голландии, Пруссии и Австрии. А войне за австрийское наследство (1740 - 48) мы можем наблюдать совсем другой расклад сил: Франция, Пруссия, Бавария, Саксония, Испания и Пьемонт против Австрии, поддержанной Англией, Голландией и Россией. Далее, в период Семилетней войны Австрия, Франция, Россия, Испания, Саксония и Швеция воевали против Пруссии, Великобритании и Португалии. Во время наполеоновских войн все европейские державы объединялись против Франции. А во время Крымской войны (1853 - 56) все объединились против России, и если Турция, Англия, Франция и Пьемонт непосредственно с нами воевали, то Австро-Венгрия, Пруссия и Швеция оказывали на Россию дипломатическое давление. Может, необычайно проницательный господин Дугин и видит в этом калейдоскопе без конца сменяющих друг друга союзов и коалиций, воевавших между собой, какие-либо закономерности "борьбы Суши и Моря", но профессиональные историки их не видят.
Япония до 1945 года, которую Дугин почему-то относит к континентальному типу цивилизации, была тоже морской державой, в которой под оболочкой феодальных самурайских традиций скрывался капиталистический режим с господством крупных концернов (дзайбацу), чем и можно объяснить легкость трансформации этой страны после 1945 года. Морская Япония на Тихом океане воевала против морских США, в то время как континентальный Советский Союз воевал против континентальной Германии - и где же оно, извечное противоборство между Сушей и Морем? Спонсорами Исламской революции в Иране выступили базарные торговцы (мелкая и средняя торговая буржуазия). Базар всегда играл огромную роль в жизни городов в традиционных мусульманских странах. И в современной Исламской Республике Иран "люди базара" выступают как самая консервативная сила. Почему же Дугин не напишет, что в Иране Торговый Строй, соответствующий морскому типу цивилизации? Современная путинская "евразийская" РФ выступает как вассал НАТО в деле подавления национально-освободительного движения народов Азии и Африки, попав в список стран с архаичным полуфашистским режимом, где сейчас находятся Израиль и Турция, а ранее были расистский режим ЮАР и салазаровская Португалия - ну где ее евразийская сущность? Таким образом, географическое расположение государства может влиять лишь на соотношение значения различных видов вооруженных сил (сухопутной армии, ВВС и флота), но нельзя обнаружить никакой связи между ним, с одной стороны, и типом господствующего режима и взаимоотношениями с другими государствами, с другой.
Показав несостоятельность пресловутого "первого закона геополитики", далее следует указать на неверность противопоставления Англии и США с континентальной Европой, особенно Германией. Сам Александр Гельевич наивно надеется, что объединенная Европа в союзе с Россией будет противодействовать гегемонии США в мире. Это является следствием его непонимания транснационального характера современного капитализма. В условиях современного мира, где основой экономики являются транснациональные корпорации, чьи предприятия могут быть разбросаны по всему свету, любой разрыв между США и Европой невозможен, так как он навредил бы обоим. Сейчас Западная Европа и Северная Америка плюс Япония являют собой единую цитадель мирового капитализма и либерального, антитрадиционного общества, единое пространство, однородное в экономическом (постиндустриальная экономика), политическом (либеральная демократия, "права человека") и культурном отношениях (Интернет и массовая культура для идиотов-обывателей). Это верно отмечает А. Зиновьев, создавший концепцию "единого Запада", "западнизма" , но не Дугин, который все еще мыслит устаревшими категориями межблоковой борьбы великих индустриальных держав. И зачем это Европе объединяться с Россией, чтобы вместе враждовать с США - что им мешает сообща выкачивать из России природные ресурсы? Напротив, в столкновении с "нецивилизованными" народами Запад всегда выступает единым фронтом - и примеры Югославии и Афганистана более чем убедительны. Еще следовало бы отметить, что в плане либеральной деградации (отмена смертной казни, свободы для наркоманов, половых извращенцев, право на эвтаназию) современная Европа продвинулась еще дальше Штатов. Лично у меня еще большее, чем США, вызывают отвращение Норвегия, где процветают однополые "браки", или Голландия, рай для наркоманов.
Проповедуя идею объединения с Европой (вроде бредовой идеи создания "Евро-Советской империи"), А. Г. Дугин вычеркивает себя из ряда русских национальных мыслителей, в том числе и евразийцев, которые справедливо видели в ней извечного врага нашей страны, которая стремиться поработить нас и навязать свои ценности, которая всегда смотрела на русских, как на дикарей, которых надо "цивилизовать". И место ему - среди Гайдаров, Хакамад и Немцовых, а не среди патриотов России. Дугин, хоть и провозглашает себя евразийцем, но видно плохо читал Л. Н. Гумилева, согласно учению которого евразийский суперэтнос старше западноевропейского на 500 лет, и что эти образования не могут никак объединиться.
Но особенного осуждения заслуживает германофилия Дугина, его преклонение перед всем немецким. В своей любви к "германской расе господ" он дошел до того, что однажды написал в "Элементах", что нельзя стать интеллектуально полноценным человеком без знания немецкого языка. А как же Пушкин, Шолохов или Курчатов, не знавшие этого языка, они видно были дебилами? Конечно, американцы и англичане нам не друзья, но с каких это пор немцы оказываются нашими друзьями по крови и духу? Известно, что в годы Второй мировой войны самые ожесточенные схватки происходили именно на Восточном фронте. Немцы предпочитали сдаваться в плен западным союзникам, только не русским. Все это лишь подтверждает гумилевский тезис о том, что именно борьба на уровне суперэтносов отличается наибольшей ожесточенностью, а также тот факт, что немцы и русские относятся к совершенно разным общностям. А у Дугина немцы и русские почему-то объединяются и противопоставляются вместе англичанам и американцам. Тот же Л. Н. Гумилев в своем последнем интервью сказал: "Самое главное - "не попасть немцам на галеру" . А вот А. Д. и попал на такую галеру. И еще хорошо бы помнить народную мудрость: "Что русскому хорошо, то немцу смерть". Дугину же, чтобы избавиться от иллюзий насчет нашего родства с немцами и "национального пробуждения" в Германии я бы посоветовал прочитать мою статью "Германофилия как болезнь русского национализма".
Вообще, в выборе врагов и друзей этого пламенного апостола геополитики отличает крайняя субъективность. Например, он не любит ваххабитов даже не потому, что они враждебно относятся к России ("евразиец" Хомейни, кстати, нас тоже не очень любил), а потому что они сторонники строгого морального образа жизни. На основании чисто внешнего сходства он ставит знак равенства между ваххабитами и англосаксонскими пуританами. На самом деле, ваххабизм и пуританизм - это разные явления. Пуританизм возник в 16 веке как идеология буржуазии при переходе от феодализма к капитализму. Ваххабизм же возник в 18 веке на территории Аравии, которая еще не выбралась из первобытнообщинного строя, и явился реакцией аравийских арабов на турецкое господство, проявлением их желания обрести силу и единство. В 19 веке ваххабиты принимали самое активное участие в национально-освободительной борьбе в Индии и Индонезии, например, во время великого индийского восстания 1857 - 59 годов их отряды отличались наибольшей стойкостью и дисциплинированностью. И в современной Саудовской Аравии радикальные ваххабитские группировки выступают за свержение проамериканского режима и изгнание американских войск с Аравийского полуострова. Так что ваххабиты вовсе не такие врожденные атлантисты, как пишет А. Д., очень сильно выигрывают по сравнению с так называемыми "традиционными" мусульманами, которые очень часто являются мусульманами лишь по названию (как и подавляющее большинство "православных" в России - православные лишь по факту крещения).
Ладно, ваххабитов можно не любить из-за их сепаратистской деятельности на территории России, ну откуда у Дугина столь страстная любовь к евреям? Такая страстная, что при перечислении сателлитов США в Азии он даже не упоминает Государство Израиль, и доходящая до того, что причину деградации СССР он видит в исчезновении евреев из состава советской элиты. Получается, что русские не могут управлять сами собой, а это любимый тезис всех русофобов. Дугин обожает Государство Израиль как пример какого-то "третьего пути". И если, согласно ему, Россию населяет некая смесь хлыстов, спартанцев и древних римлян, то в Израиле живут одни хасиды в кибуцах. На самом деле, основу экономики Израиля составляют не "социалистические" кибуцы, а обычные капиталистические фирмы, велика роль и внешнего финансирования (безвозмездная помощь США составляет 3 млрд. долларов в год). Большинство израильских евреев, в отличие от арабов, ведет современный светский образ жизни и имеют мировоззрение современного типа, поэтому специалисты - социологи и политологи - относят Израиль к современной западной буржуазной цивилизации, даже несмотря на присутствие некоторого процента строгих приверженцев древнего иудаизма и географическое расположение этого государства. Та же кучка сошедших с ума сионистов-фанатиков, с которой поддерживает связь А. Дугин, не имеет в израильском обществе никакого влияния. Дружбу с ними он объясняет тем, что они "против Америки". Но они ругают Америку просто потому, что она им недостаточно помогает. Так же в свое время и Фидель Кастро ссорился с советским руководством, не помогающим, по его мнению, развертыванию революции в Латинской Америке и пошедшим на уступки американскому империализму . Помимо юдофилии, у Дугина явно прослеживаются элементы расизма. Часто он пишет о расовой общности и расовых различиях. Например, предпосылкой для союза с Индией, с его точки зрения, является расовое родство русских и индийцев. Хотя в истории расовое родство никакого значения не играет: даже германские расисты, бывшие убежденными биологическими расистами, дружили с "расово чуждой" Японией и воевали с "расово близкой" Англией. А предпосылкой для союза с Ираном якобы является арийский характер шиизма, противоположный семитскому суннизму. Но наука давно опровергла все эти расистские ходульные домыслы о "арийских" и "семитских" религиях, и в частности, о "семитском" и "арийском" направлении в Исламе. Основоположником шиизма был иудей Абдаллах ибн Саба, и его первоначальными приверженцами - исключительно арабы. В Иране шиизм стал государственным вероисповеданием лишь в 16 веке, после воцарения династии Сефевидов. Исмаилизм, форма крайнего шиизма, и по Дугину, самый "арийский" Ислам, был государственным вероисповеданием в Фатимидском халифате (909 - 1171), включавшем страны Магриба и Сирию, населенные, в основном, арабами. Да и среди современных шиитов много арабов и азербайджанцев, которых "арийцами" никак не назовешь.
Вообще, геополитика и расизм, даже в самой мягкой форме, как у А. Д., вещи несовместимые. Для расиста местожительство (почва) не имеет значения, для него главное - кровь. Так, белый человек всегда остается белым, и на берегах Атлантики, и в сибирской "континентальной" глуши. Хотя идеи биологических белых расистов и неверны, но им все же не откажешь в логике. Согласно им, раз "белые" народы родственны, то они должны объединиться. У Дугина же расовое родство может служить предпосылкой для союза с Индией, а вот англосаксы, гораздо более нам родственные в этом плане, нам не друзья, а заклятые враги. Где же тут логика?
И совсем уже нелепым является добавление в дугинскую кашу европейского традиционализма Р. Генона и Ю. Эволы. Р. Генон вообще не интересовался Россией и русскими, лишь однажды с долей презрения написал, что русские склонны имитировать черты и архетипы, свойственные восточным людям . В отношении войны в Чечне он занял бы наверняка бы прочеченскую позицию, все же чеченцы более традиционный народ. Ю. Эвола, ненавидя славянские народы, писал, что у них нет настоящей традиции , упоминал что-то о "славянском стадном коллективизме" и считал, что Советская Россия, как и Соединенные Штаты, являются авангардом процесса деградации. Оба этих мыслителя посмеялись бы на А. Дугиным, проповедующим какую-то особенную традиционность русского народа.
Помимо изложения теоретической базы геополитики, Дугин на базе теории дает и множество практических советов, при чем все они выходят полностью оторванными от реальной действительности. А. Д. с такой легкостью меняет границы государств и ловко заключает международные союзы, что создается впечатление, что он играет в какую-то увлекательную компьютерную игру, а не разбирает сложнейшие проблемы внешней и внутренней политики. Так, он запросто предлагает отдать Калининградскую область Германии и четыре курильских острова Японии, соединить Сербию, Македонию и Болгарию в одно государство, поддерживая уйгурских и тибетских сепаратистов, развалить Китай, разделить Восточную Европу между Германией и Россией и расчленить Азербайджан между Россией, Арменией и Ираном в случае, если последний "будет плохо себя вести". Такие "предложения" показывают полный дилетантизм Дугина в сфере международных отношений. Особенно показательна в этом плане его идея насчет Калининградской области, а вернее, не идея, а полная чушь, потому что еще ни одно государство добровольно не передавало и даже не продавало свою обжитую и обустроенную территорию (случаи с Луизианой и Аляской не в счет - тогда, когда они были проданы, это были совершенно дикие края). Но особенно хотелось бы коснуться точки зрения Дугина на национальный вопрос.
Дугин правильно утверждает, что воплощение планов мондиалистов в жизнь ведет к стиранию самобытности разных народов. При этом, казалось бы, его, в первую очередь, как русского человека, должны волновать самобытность и уровень национального самосознания русских, а не евреев или папуасов. Но нет, он печется обо всех без исключения, примерно так же, как эколог о редких видах, занесенных в Красную книгу. Его "Евразийская империя конца" напоминает зоопарк, где каждый народ живет в своей клетке, и там, не сообщаясь с другими, блюдет свою самобытность. Привожу цитату: "Русские будут жить в своей национальной реальности, татары - в своей, чеченцы - в своей, армяне - в своей и т. д." . На самом деле, всем нам всем приходится жить в одной реальности, и в ней самобытность одного народа очень часто не сходится с другим. Так, сохранение чеченцами их национального характера мало совместимо с нахождением Чечни в составе Российской Федерации, а самобытность израильских сионистов, обожаемых А. Д., несовместима с самобытностью арабов-мусульман, отстаивающих мечеть Аль-Акса, ведь для того, чтобы восстановить свой храм, сионистам надо разрушить Аль-Акса. Но господин Дугин этого не замечает, он хочет быть одновременно националистом всех народов и фундаменталистом всех религий.
Итак, как мы видим, дугинскую геополитику нельзя отнести к сфере науки, потому что научное знание характеризуются такими чертами, как систематичность, рациональность, доказуемость, установление законов и закономерностей, а ничего этого у Дугина нет. Как сказал однажды А. Зиновьев, во всех собрании дугинских опусов под названием "Основы геополитики" он не нашел "ни одного понятия, ни одного утверждения, удовлетворяющего критериям науки" . Поэтому вся эта геополитика ни в чем нам не может помочь в реальной жизни, она может служить только "мальчиком для битья" для настоящих историков, философов и политологов. А дружить с Индией и Ираном можно и без искусственных геополитических обоснований.
Но и к сфере идеологии, пусть и самой экзотической, геополитику в изложении А. Д. отнести нельзя. А причины следующие. Во-первых, из-за чрезмерного эклектизма, ведь рассматриваемая нами система представляет собой чудовищную мешанину элементов натурфилософии, мифологии, религии, различных идеологических течений, своего рода новую теософию. Во-вторых, в каждой полноценной идеологии наличествует свой субъект (у коммунистов - это рабочий класс или трудящиеся массы вообще, у националистов - нация, у либералов - атомарный индивидуум). У Дугина же такого субъекта нет, а то, что он пытается поставить на его место - некую "Евразию", "евразийскую цивилизацию" с непонятными границами и включающую в себя чуть ли не большую половину человечества, то всего этого не существует в природе. Все эти попытки теоретически построить такую цивилизацию очень напоминают совдеповскую теорию межнациональных отношений с ее термином "советский народ" или тот самый мондиализм, к борьбе с которым так неустанно призывает А. Д., а поэтому нам, русским людям, они не нужны. А закончить мне хочется словами Александра Зиновьева, вынесшего дугинским писаниям суровый приговор: "В основном это искажение реальности, оболванивание людей, манипулирование людьми" .
Дата/Время: 08/09/03 16:52 | Email:
Автор : Широнина Г.Б

сообщение #030908165227
ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ СЕМЕЙНОГО ВОСПИТАНИЯ В УСЛОВИЯХ МОДЕРНИЗАЦИИ РОССИИ
(в сокращении)
Сломав старую государственную машину, революция сломала и старый семейный уклад, древнейшее устройство человеческое. А создать новый - не простое дело, не скорое. Только на протяжении жизни одного поколения людей, живущих после Октября, нормы семейных отношений (юридические, имущественные, правовые) менялись уже четыре раза.
Сегодняшняя молодежь сама решает для себя вопрос о браке. Родительского благословения им не нужно. Многие женихи и невесты просто ставят родителей в известность о факте своей женитьбы. Материальные соображения, вопросы достатка мужа и приданого жены не имею теперь такого значения, как раньше. Да и давнее знакомство с будущим супругом становится все более редким исключением. Так, опрос 500 молодоженов показал, что только 9% из них знали друг друга со школы. Зато 27% будущих супругов познакомились в местах проведения массовых мероприятий (дискотека, парк, пляж), 6% - на домашних вечеринках, 5% - на отдыхе; следовательно, молодые люди знали друг друга недолго. Старая русская пословица советовала искать жену "не в хороводе, а в огороде". Теперь жен и мужей находят как раз чаще в "хороводе", т.е. в обстановке развлечения, веселья. Преимущественно в той же обстановке проходят и предбрачные свидания. А это значит, что будущие муж и жена получают друг о друге весьма односторонние представления. Непродолжительность брачных знакомств мешает взаимному узнаванию, поэтому возрастает количество всякого рода неожиданностей, которые всплывают сразу после свадьбы (каждая вторая разводящаяся семья имела добрачные отношения менее года).
Сегодня многие брачные пары гетерогенны (т.е. неоднородны). Это значит, что брак заключают между собой люди разных образовательных, культурных уровней, разных национальностей и т.д. Понятно, что у людей, вышедших из разных социальных сред, представления о семейной жизни, о роли мужа и жены в семье порой резко противоположны. К примеру, для сельских жителей естественно, что дела в доме ведет жена, в то время как городские женщины не хотят с этим соглашаться. Выдвигаемые женами требования справедливого распределения обязанностей, вовлечение мужчин в сферы семейного труда, ориентация женщин на независимость в сфере досуга и большее внимание профессиональной карьере, встречают серьезные противодействия со стороны многих мужчин, особенно воспитанных в традиционных семьях. Традиционные отношения в русских семьях всегда были удобны мужчине, т.к. ставили женщину в подчиненное, зависимое положение. И мужчины не хотят сегодня терять своих привилегий, а это осложняет отношения между супругами. Нельзя не учитывать и то, что изменилась половая мораль. Сексуальные контакты до свадьбы стали вполне привычным делом.
Итак, процесс создания новой семьи претерпел изменения, и их нельзя оценивать однозначно. Во-первых, меньшее, чем раньше, влияние экономических соображений при выборе партнера, во-вторых, расширение круга знакомых, из которых можно выбрать супруга, в-третьих, возросшая самостоятельность молодежи при выборе - все это изменения позитивные. Однако поверхностность и непродолжительность предбрачного знакомства, снижение моральных норм - явление скорее негативное. Сложность положения в том, что положительные и отрицательные изменения тесно переплетены и взаимообусловлены.
Если же молодая семья в сегодняшней России все же состоялась, посмотрим, как она выполняет свои функции. На основании отечественного и зарубежного опыта были вычленены основные функции семьи применительно к современному обществу.
Безусловно, эти функции неравнозначны и на различных этапах истории человечества, они неодинаково важны для успешного развития брачно-семейных отношений. Но в любом обществе, на любых исторических этапах, рождение и воспитание детей была и есть главная функция семьи. Нынешняя молодая семья (семья, где жене менее 30 лет) существует в условиях глобальных изменений,происходящих в любовно-брачных отношениях, которые связаны с переходом от старой русской патриархальной семьи с ее традициями к современной, так называемой биархальной семье ("би"-два, "архе"-власть ), т.е. семье, где супруги равны. И строить такие отношения оказалось очень трудно. Но тем не менее в настоящее время выделены три основных типа семей:
1) ТРАДИЦИОННАЯ СЕМЬЯ. Построена на устанавливавшихся веками и характерных в прошлом для большинства семей отношениях между мужем и женой, родителями и детьми. Жена не работает, на ней лежат обязанности по уходу за детьми, домашняя работа. Основные решения, касающиеся всей семьи, принимает муж. Он же материально обеспечивает семью и представляет ее в обществе.
2) КОЛЛЕКТИВИСТСКАЯ СЕМЬЯ. В ней профессиональная и общественная деятельность жены представляет такую же ценность, как и деятельность мужа. Супруги разделяют домашнюю работу в соответствии со своими возможностями и предпочтениями. Досуг совместный. Решения принимаются коллективно. В семье взаимопонимание, духовное родство, взаимопомощь.
3) ИНДИВИДУАЛИСТСКАЯ СЕМЬЯ. В ней каждому из супругов его личная профессиональная или другая внесемейная деятельность представляется более важной, чем семейная. Досуг раздельный. Решения принимаются совместно, но возможны серьезные разногласия, если задеваются чьи-то личные интересы. Домашняя работа сведена до минимума. Этот брак представляет собой союз двух индивидуальностей, для каждого из которых собственные интересы важнее интересов семьи.
"Все лучшее детям", - этот лозунг партии и правительства СССР вызывает сегодня улыбку горечи, так как на протяжении 70 лет считалось, что семья должна была являться основным институтом социализации ребенка, а все общественные образовательные и воспитательные институты обязаны работать на нее. На первый взгляд так оно вроде бы и было. Но во времена, когда в обществе превалировала идея, что государство - ВСЕ, а семья - НИЧТО, вся система воспитания была направлена на воспитание не личности, а "винтика государственной машины", главная задача которого - выполнять требования государства. На это работали все: дошкольные учреждения, школы, пионерия, комсомол, другие социальные институты воспитания. Главное же, что требовалось от семьи - не мешать социальным институтам решать эту задачу, а по возможности всемерно помогать им. Тоталитарная педагогика научно обосновывала вышеизложенное и проводила в практику.
В настоящее время мир потрясает кризис. Специалисты характеризуют его основные черты: социальная отчужденность значительной части молодежи ; негативные явления в семье, которые приводят отдельные группы подростков к суровой борьбе за выживание; рост преступлений в семье; алкоголизм и наркомания.
Новая модель социального воспитания молодежи невозможна без повышения воспитательной функции семьи, как объединения людей с общими взглядами, интересами, потребностями.
Еще в Древней Греции Платон утверждал, что все зло мира, эгоистичность людей, их сословное неравенство произрастают из неравных условий воспитания в семьях. Педиатры говорят, что даже" несколько месяцев лишения любви "наносят умственному, эмоциональному, нравственному развитию ребенка до трехлетнего возраста непоправимый урон. Большой знаток людской психологии Ф.М. Достоевский устами Алеши Карамазова говорил: "Знайте же, что нет ничего выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное из детства, из родительского дома... Какое-нибудь этакое прекрасное святое воспоминание, сохраненное с детства, может самое лучшее воспоминание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собой в жизнь, то спасен человек на всю жизнь..." Заботясь о счастье ребенка, родители должны поставить перед собой в качестве не последней цели, чтобы таких воспоминаний было больше.
Ю.П.Азаров в статье "Семейная педагогика" говорит о том же:
- Ребенок живет, а не воспитывается.
- Ребенок сам творит свое воспитание. Задача взрослых состоит в том, чтобы помочь ему.
- Если вы научите ребенка любить, вы научите его всему.
Но это в идеале. А в жизни... Что же происходит с российской семьей сегодня? Здорова ли она? Жизнеспособна ли? Ведь от ее здоровья зависит здоровье общества.
Современная социальная и политическая ситуация в нашей стране сегодня характеризуется высокой нестабильностью, низкими доходами большинства семей /треть населения России живет за чертой бедности/, спадом производства, ухудшением качества питания. Политическая ситуация напряжена. Упал общий культурный уровень населения, потеряны общечеловеческие ориентиры морали и нравственности. Все это в первую очередь бьет по семье, по детям. В сфере семейного воспитания происходит следующее;
1/ отмирание старой системы, когда воспитывали не столько родители, сколько обстоятельства жизнедеятельности семьи - многодетность, необходимость раннего включения в трудовую деятельность, неформальный соседский контроль, преемственность социального статуса семьи, авторитет старшего поколения, в том числе и школы;
2/ низкий уровень правовой, педагогической, общей культуры большей части семей, не позволяющий осуществлять воспитательную функцию, а, следовательно, рост безнадзорности, значимость неформальной среды в жизни ребенка.
3/ "потребительски-престижное" воспитание, когда дети воспринимают ориентацию семьи на добывание престижных вещей как форму самоутверждения.
4 / восприятие от старших идеологической сумятицы.
5/ увеличение доли неполных семей
6/ увеличение числа семей, в которых действуют источники криминогенного влияния на детей
7/ рост внутренней напряженности, душевной усталости в семейной атмосфере, стрессовых срывов в отношении детей из-за бытовых неурядиц, самоограничение родителями времени общения с детьми.
В современных российских семьях утрачен многовековой опыт семейного воспитания. Многообразные формы неправильного поведения родителей, их холодности и жестокости уже типичны для многих семей. Духовная жизнь всей страны губительно сказывается на состоянии семьи. Общество фактически стимулирует снижение ценности семейного воспитания, ведет к его девальвации. Ослабленная и распадающаяся российская семья становится резервом для различных форм девиантного поведения. Беспрецедентный для России факт: растет женская организованная преступность. Детская преступность не просто растет, а перерастает в новое качество - детский бандитизм. Идет торговля женщинами и детьми /сегодня каждая четвертая проститутка в России - тринадцатилетняя/. Все это - последствия распада семейных устоев, распада семьи в деградирующем обществе.
Дата/Время: 19/08/03 00:21 | Email:
Автор :

сообщение #030819002123
Андрей Семанов
ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

Вечная память замученным от слуг диавола и отдавшим жизнь
за вечность, честь и свободу Церкви Христовой!
Слава Иисусу Христу во веки веков!
Да здравствует Победа!

Конечно, кровопролитий в истории не счесть, а в 1937 году безбожники и сатанисты истребили столько христиан, сколько инквизиция – за три века. И все же Варфоломеевская ночь навсегда останется одной из самых страшных, самых позорных трагедий в истории европейского человечества.
Называли разные цифры погибших – от 10 до 75 и даже 100 тысяч. В конце концов, это уже неважно. Даже если бы число жертв не превысило Кишинев или Фергану, оно уже осталось бы несмываемым пятном на истории Европы – ибо слишком велики были жестокость и цинизм всего происшедшего.
Мы не будем пересказывать всех событий, предшествовавших резне. В отличие от очень многих эпизодов протестантской истории они сравнительно известны в России, в том числе и по книгам последних лет. Важнее для нас уяснить их духовный, метаисторический смысл. Сегодня не всегда ясно, на каком фоне зазвучала проповедь Реформации. То, что, кажется, унесено океаном времени и культурно-исторических перемен, затронувших и мир религиозных чувств, воспринимается смутно, если не вставляется в реальный контекст.
Правда, что гугенотская духовность не дала таких могучих светочей веры, как пуританизм, сгорев почти до конца в воинской доблести и чести. Но за полемикой о Причастии и еще не выработанным до конца учением кальвинизма о спасении стояли гигантские противоречия новоевропейской истории и чувства жизни – противоречия Средневековья и Реформации. В восьми кровавых войнах шла эта борьба против духовной тирании на всей территории Франции, и еще никогда ее будущее как католической державы не было таким проблематичным.
Часто полагают, что гугеноты мало отличались от своих противников. Однако доблестный лидер гугенотов Адмирал Колиньи потребовал свободы веры не только для себя, но признал его и за католиками Шатильона. Проблема, вполне соответствовавшая духу тогдашнего правосознания, была в другом: гугеноты, требовавшие свободы веры и совести, были вынуждены выставлять эти требования королю, которому они были преданы как дворяне – а он был вынужден видеть в церковном единстве и безопасность французской державы. И страшный раскол между требованиями верности Христу и верности сюзерену прошел через сердце народа. Собирались ли гугеноты в грозной Ла-Рошели, сражались ли с войсками короля при Сен-Дени и Монконтуре – они были абсолютно преданы королевской власти. И – издавали подтверждаемые на каждом перемирии призывы, где доказывали, что государь не свободен, что он находится под давлением католической партии…
Даже когда их были сотни тысяч, они всегда были в меньшинстве, и их грозная сила заключалась не столько в политической воле, сколько в непоколебимой воле духовной, в героизме нового ощущения жизни, в импульсе нарождающейся духовной нации. В то время как среди противников раздор парализовал силы, и король жил в постоянном страхе, что армия выйдет из повиновения.
Кровавая бойня в Васси, где лотарингский герцог де Гиз просто вырезал сотни гугенотов на молитве, показала, что на карту поставлена судьба Церкви. И протестантский народ, всегда готовый к жертве, откликнулся на бессмертный призыв Конде.
Недостанет времени повествовать, как они захватывали все новые и новые города, крепости и замки, находили себе опорные пункты на Севере и Юге, как пал на полях битв цвет старофранцузской аристократии с обоих сторон, как постепенно отдали жизнь почти все протестантские вожди во главе с Конде и Анделотом, поднимая дворян Франции в долгожданную атаку, как одна битва под Монконтуром стоила гугенотам почти 6 тыс. убитых. Как страшная судьба ждала возвращавшихся домой после перемирий, когда тысячи подстрекаемых, жаждущих крови католических изуверов грабили и разрушали поместья, угоняли семьи протестантских воинов. Как задолго до резни в Париже Лион, Руан, Амьен, Суассон стали свидетелями погромов, где число жертв вдвое превысило число погибших на полях сражений за то же время. Гугеноты отвечали тем же – когда терпеть уже не было сил. 18 случаев массового убийства протестантов – но и 5 антикатолических погромов, не считая террористических актов с обоих сторон!
Назревала национальная катастрофа. Здесь не было испанского абсолютизма, как в Нидерландах, где вина собственно папства в геноциде была меньшей, чем светской власти. Кровь потоками лил Ватикан, посылавший солдат, деньги и призывавший к убийствам. Пий V проклял короля за то, что тот отказался полностью истребить еретиков, подстрекал против королевской власти наиболее рьяных палачей и одобрял погромщиков вроде герцога Немурского, творивших свое черное дело вопреки указу двора. Папа не был удовлетворен даже после победы над Конде, присоединив к поздравлению Католической лиге приказ пленных не брать...
Но чего не сломила сила, победила бесовская подлость. Ибо то, что было сделано, когда король приветствовал доблестного Колиньи и над истерзанной страной забрезжила заря Царства Христова – рухнуло в час кровавой свадьбы, когда устремленная к «миру» Екатерина Медичи устраивала брак своей дочери Маргариты Валуа с протестантом Генрихом IV Наваррским (отчасти из политических мотивов, отчасти просто ради того, чтобы распущенная девчонка своими похождениями не позорила и так ослабленное смутой государство). Бесхарактерный же Карл поддался католической партии, что и решила в итоге судьбу народа.
…Когда в 1560 году 10-летний Карл IX стал королем Франции, власть в стране перешла в руки его матери, королевы-регентши Екатерины, которая попыталась стабилизировать положение в разделенной религиозными распрями стране. Но Екатерина, оставаясь католичкой, была достаточно беспринципна – она уступала то протестантам, то католикам. В итоге она накалила атмосферу до предела. И хотя после кровавейшей и третьей по счету войны (когда гугеноты были дважды разбиты католической армией под командованием герцога Анжуйского) в 1570 г. был подписан Сен-Жерменский мир, никогда еще пропасть между конфессиями не была так глубока. Подлинного примирения быть уже не могло – тем более, что власть всерьез опасалась католиков-экстремистов, возглавляемых Гизами и поддерживаемых Испанией (давно уже разинувшей рот на богатейшего соседа). В итоге протестантам были предоставлены значительные уступки – и это вызвало новый взрыв ненависти.
После смерти Конде формальным лидером гугенотской партии стал Генрих IV, а фактическим – сам Колиньи. Под его руководством кальвинисты вошли в Королевский совет, где Колиньи предложил королю объединить католическое и протестантское дворянство в войне с Испанией и послать экспедицию на помощь изнемогающему Вильгельму Оранскому. Весной 1572 г. в Нидерланды был отправлен 4-тысячный добровольческий отряд гугенотов, который вскоре оказался разгромлен герцогом Альбой под Монсом.
Летом 1572 года молодой Генрих Наваррский въехал в Париж в сопровождении тысяч гугенотов – цвета французского дворянства. Но ни он, ни опытный Колиньи не заметили, что их охрана ослаблена и безопасность в городе, мягко говоря, далеко не безупречна. Двор стремился поразить подданных пышностью торжеств, но положение дел этому отнюдь не способствовало. Парижане ненавидели тех, кого считали еретиками и зачинщиками гражданской войны. В городе началась паника, поползли слухи, что гугеноты намерены похитить королевскую семью. Проповедники громогласно призывали к поголовному истреблению инакомыслящих, предсказывали Божий гнев на город, где попустительствуют «богомерзкой ереси» и допустили свадьбу Маргариты с еретиком, которая состоялась 18 августа. Нафанатизированные католики повсеместно готовили оружие, а Екатерина и Карл укрылись во дворце.
Провокация разрасталась. В пятницу 22 августа в Колиньи стреляли из аркебузы и ранили его в руку. Стрелявший (он находился в доме одного из чиновников – сторонников Гизов, по приметам это был уже пытавшийся убить адмирала Гильом Форвер) успел скрыться. У постели раненого собрались возмущенные гугеноты. Все следы вели к лотарингскому клану, который смертельно ненавидел гугенотов – их влияние на короля грозило Гизам устранением от власти. Шел спор, стоит ли добиваться от короля правосудия или бежать. Все это было высказано при дворе и встречено формальным и многословным сочувствием. Карл IX посетил раненого адмирала, пригласил своего хирурга – знаменитого гугенота Амбруаза Паре, нашедшего рану неопасной (он лишь ампутировал раздробленный палец), и приставил охрану к дому опального.
Вечером 23 августа после заседания комитета, в который вошли король и его мать, де Гиз, герцог Анжуйский (похоже, связанные друг с другом содомией), маршал Таванн (один из злейших врагов гугенотов и лидеров резни) и другие вельможи, Екатерина объявила сыну, что гугеноты-де подготовили восстание и собираются взять его в заложники. Потрясенный Карл предложил арестовать мятежников – в ответ на это его мать устроила истерику, доказывая, что уже поздно. Она неистовствовала и угрожала бежать из Франции. Около полуночи Карл, нервы которого были уже на пределе, закричал: «Если ты решила убить их, я согласен. Но тогда ты должна убить всех гугенотов во Франции!.. Убей их всех!».
К ночи при участии новоизбранного городского головы и его предшественника был готов план превентивного удара. По парижскому гарнизону пошли зловещие разговоры о том, что король приказал убивать. Ворота города были заперты, мобилизована городская полиция, принявшая активнейшее участие в погромах.
В два часа ночи к дому Колиньи явились люди Гиза, швейцарские наемники и солдаты из королевской охраны. Через час зазвонили набатные колокола и зазвенели клинки. Отряды Генриха де Гиза и герцога Анжуйского стали врываться в дома гугенотов (известная версия, что их помечали крестами, сегодня оспаривается). На каждого растерзанного и замученного приходилось по пять-семь убийц. Убийства происходили даже в самом Лувре. Уничтожали прежде всего богатых и знатных людей, чье имущество поступало в казну или разграблялось на месте (потомки Медичи нашли неплохой способ поправить тощий госбюджет!).
Раненый великий лидер протестантов, могучий, но уже пожилой человек, был схвачен, подвешен за ноги и забит до смерти (палачам потребовалось семь ударов), а затем выброшен из окна. Окровавленный труп Колиньи бросили к ногам герцога де Гиза, который бил его ногами по голове. Парижская чернь отсекла у героя Франции руки и трое суток таскала его изуродованное тело по уличной грязи. Его отрубленные руки и гениталии были заспиртованы и проданы. Всех гугенотов, в том числе младенцев, выволакивали из домов и зверски убивали. Из мертвых беременных женщин вырывали неродившихся детей и с размаху разбивали о камень мостовой.
Солнце, вставшее над Парижем, осветило ужасающую картину массовой резни, потрясшую юного Генриха и младшего Конде, которые не осмелились бродить по городу. «Колокола замолкли, истошный крик и вой снизу и с площади с восходом солнца куда-то отступил… Ничто не шевелилось, кроме мертвецов на недостроенной виселице, они слегка покачивались. Совершенно недвижима была огромная груда нагих трупов. Только псы бродили вокруг и лизали раны. А живые скрылись, именно те, кто еще так недавно с особым удовлетворением и упорством показывали, на что они способны. Даже окна и двери своих домов они прикрыли ставнями» (Г.Манн. Молодые годы короля Генриха IV).
В Париже было убито от 2 до 5 тысяч верующих. Бежать было некуда – через стену и городские ворота не перелезешь, а на Сене ловили и убивали тех, кто пытался спастись вплавь. Немногих, кто успел выбраться из залитого кровью города или не жил в нем, смерть в течение двух недель ждала на дорогах и в провинциях Франции. В Орлеане было убито и замучено 1500 человек, в Лионе –1800, в Руане – свыше 800, Тулуза похоронила 300 своих граждан. Точно неизвестно число жертв в Бордо. Везде избивались женщины и дети. В Провансе трупы бросали в реки, и горожане неделями не могли брать отравленную питьевую воду. Пытавшийся остановить беспредел граф де Танд сам был убит как сочувствующий еретикам.
Редко кто, кроме единичных благородных женщин, соглашался укрывать гугенотов в домах – чаще их выдавали палачам. Но все же нашлись города, где лидеры сохранили совесть и воспрепятствовали убийцам. Губернаторы не допустили погромов в Бургундии и Оверни. Категорически отказалась участвовать в преступлениях семья Монморанси.
Тирания могла торжествовать победу: антипротестантизм и без всякой Испании оказался безотказным орудием массового убийства. В Риме весть о погромах встретили с радостью, салютом и народным гулянием. Была отчеканена памятная монета в честь очередной казни еретиков, а небезызвестному Вазари папа заказал картину «Убийство Колиньи» (эта мерзость по сей день «украшает» Сикстинскую капеллу). Говорят, что наутро на одном из парижских кладбищ зацвел сухой боярышник – что было воспринято суеверным католическим населением как чудо, Божие одобрение террора…
Утром 24 августа Карл потребовал прекратить беспорядки. Позже он признал свою ответственность за случившееся и подтвердил Сен-Жерменский мир, в том числе его статьи о религиозной свободе (отменив лишь право гугенотов иметь свои войска). В формальных разъяснениях происшедшего, разосланных протестантским государям, король и его секретариат утверждали, что был якобы ликвидирован гугенотский заговор против двора, но вмешательство черни привело к излишнему кровопролитию (хотя было вполне понятно, что имело место запланированное насилие, а не стихийное восстание). Это не сняло гнетущую озабоченность Англии, Германии, Швейцарии, Литвы, даже католической Польши. Главы этих государств хорошо запомнили преподанный им урок - существование международного заговора с целью повального истребления протестантов. По некоторым сведениям, происшедшего не одобрил даже Иван Грозный, двумя годами раньше истребивший тысячи новгородцев по бредовому обвинению в сепаратизме и рецидиве ереси жидовствующих. Екатерина же отчиталась перед Римом и Мадридом, что резня была частью давно задуманного ею плана восстановить католическое господство во Франции. Но испанцы вовсе не жаждали таких подвигов – их целью было просто ослабление Франции как конкурента.
Но в ушах короля день и ночь звенели крики убитых и замученных. «Бог свидетель, ты сама во всем виновата!» - кричал он матери. «Какому злому совету я послушался! Боже, прости меня – я погиб!». Его политика провалилась. Королю стали являться видения окровавленных жертв. С надломленной психикой он умер через год, когда ему было всего 23.
Генриху и его кузену младшему Конде сохранили жизнь под условием принятия католичества, чтобы через них пытаться подавить гугенотов морально, а заодно попытаться прибрать к рукам Наварру. Удалось спастись гугенотам, жившим в предместье Сен-Жермен–де-Пре, поскольку посланный для их истребления отряд не нашел ключи от ворот и община смогла уйти из селения. Герцог де Гиз пытался их преследовать, но безуспешно.
Террор не принес выгод королевской власти. Злодейства сплотили протестантов. Кальвинисты продолжали оказывать ожесточенное сопротивление, отбили мощные крепости, обширные территории, создали фактически независимые анклавы на юге Франции, приносившие официальному Парижу огромную головную боль. Это было вполне понятно – их центральным опорным пунктом был не Париж, а крепость Ла-Рошель, и без ее взятия нечего было и думать о рекатолизации; более того, сама бойня в Париже оказывалась в таком случае совершенно бессмысленной затеей. Правительство снова было вынуждено идти на уступки. Награбленные домом Валуа ценности, которые должны были фантастически обогатить двор, не пошли впрок и были раскрадены госчиновниками. Появились возражения против самой монархии, исходившие от сторонников идеи народного суверенитета. Среди самих католиков росло возмущение насилием и уж совсем мало кто из них стремился к повторению ужасов Варфоломеевской ночи. Сам лотарингский негодяй в 1588 году будет убит народными мстителями.
Увы, в отличие от террора Марии Кровавой погромы во Франции в каких-то отношениях увенчались успехом. Кровь мучеников не выжгла протестантизм во французском сознании, не заложила общенациональную Церковь. Силы духовной оппозиции были необратимо подорваны – о том, чтобы обратить в протестантизм всю нацию, речи уже не шло. Непримиримую к инакомыслию Францию покинули сотни тысяч людей. (Количество протестантских беженцев, в основном кальвинистов, хотя также и анабаптистов, по всей Европе в 1570-е гг. приближалось к двум миллионам).
Что стало результатом этой катастрофы? Во что обошлась Франции и Европе кровавая «победа» над инаковерующими соотечественниками? Французской нации уже не суждено было остаться прежней, ей были нанесены огромные потери. Честь и несгибаемое благородство гугенотов большинством было утрачено, моральное падение стало очевидным. Из Франции уехали многие предприниматели, квалифицированные кадры, ее хозяйству был нанесен огромный материальный ущерб, экономическое отставание по сравнению с протестантской Англией ощущалось и через несколько поколений. Народились легкомысленная барочная культура, легкая светская необременительная «церковность», примитивная философия в деистическом и атеистическом духе, неоязыческое масонство… Два века спустя все это дало чудовищную по жестокости и цинизму революцию, стоившую жизни миллионам противников протестантизма. Все великолепие, что мы видим в континентальной Европе – это лишь жалкий остаток того, что могло быть, прими она Реформацию до конца, не растрать себя великие народы в религиозных войнах XVI – XVII веков.
Но в то же время Варфоломеевская ночь показала: сила протестантов в единстве. И если до сих пор большинство полагало, что сопротивление государям на религиозной почве аморально, то кровь гугенотов подтвердила святость и правоту их дела – если это поняли не во Франции, то в остальном мире.
И стало ясно как день, что агрессивные религии, сеющие ненависть к другим верам и народам, нельзя допускать в государство. Ибо это подобно деятельности монстров из сериала «Чужие», паразитирующих на человеке. Люди Нового времени на собственном горьком опыте познали эту истину. А потому лютеране беспощадно подавили сектантское изуверство в Мюнстере. Потому Елизавета изгоняла и избивала агентов Рима и Эскориала, готовивших геноцид на Британских островах. Потому воины Вильгельма Оранского и его союзников - протестантских князей Германии не считали голландцами переходивших в католичество или анабаптистскую ересь. Потому отец и сын Мезеры жгли на кострах и вешали оккультистов, угрожавших Новой Англии полной катастрофой. А немцы-протестанты и скандинавы огнем и мечом защищали Северную Германию от армий Валленштейна и Габсбургов. Кстати, будущее покажет, что именно католическая Германия при показном нонконформизме обнаружит самую низкую сопротивляемость нацизму…
И сегодня неотвязно стоит зловещий вопрос: возможно ли повторение Варфоломеевской ночи в нынешней России или Европе? Разум говорит об ужасающей реальности: да, этого исключать нельзя – хотя силы, которые открыто ссылаются на «прецедент», конечно, уже совсем другие.
Будет ли это заранее запланированная экстремистами шоковая расправа с протестантами России? Или те, кто жалеет, что Франция не вырезала всех гугенотов до последнего, растворили циркуль пошире – ради того, чтобы сорвать интеграцию России в ЕС (что, кстати, на руку только Америке), они пойдут – руками Ирана, Индии, Индонезии, северокорейцев или «государства Фалястын» - на очередной взрыв огромного здания или вообще ядерного боезаряда в парижском или лондонском метро?..
Будущее неясно и непредсказуемо. Но Бог всегда тот же – и ныне, и вовеки – и Он хранит Свой народ. Если снова возникнет угроза тоталитарной тирании и надругательства – Европа будет сражаться со слугами ада. Иначе ей не выжить, стать добычей пылающей злобы народов и племен. Но нет предела вере, ненависти и любви. И в решающий час никто не остановит наших ребят и девчонок, которые с криком «Иисус Господь!» пойдут разминировать собой установленные террористами боезаряды.

Из гугенотского фольклора

Явись, Господь, и дрогнет враг!
Его покроет вечный мрак.
Суровым будет мщенье.
Тем, кто клянет и гонит нас,
Погибель в этот грозный час
Сулило провиденье.

Заставь, Господь, их всех бежать,
Пускай рассеется их рать,
Как дым на бранном поле.
Растает воск в огне Твоем,
Восторжествуем мы над злом,
Покорны Божьей воле.

* * *

Смерть ближе с каждым днем. Но только за могилой
Нам истинная жизнь дается Божьей силой.
Жизнь бесконечная без страха и забот.
Пути знакомому кто предпочтет скитанье
Морями бурными в густеющем тумане?
К чему скитания, когда нас гавань ждет?

* * *

О короли! Во власти ослепленья
Всегда вы кровь готовы проливать.
Чтоб ваши приумножились владенья
Ценою этой страшной хоть на пядь.
Состроив добродетельную мину,
Торгуют судьи правдой и добром.
Едва ли впрок пойдет наследство сыну,
Коли отец был вором, подлецом.

* * *

Конец вам, христиане!
Увы, спасенья нет!
Вы в темный век страданий,
В годину лютых бед
Поверили в людей
Средь мрака и смертей.
Стоят повсюду плахи
И виселицы в ряд.
Рыдают люди в страхе,
Отчаянно вопят:
Других на казнь ведите,
Меня лишь пощадите!
………………………
И вот смешал великий князь земной
Людские добродетели с виной.
Добро ли, зло ли – все поглотит вечность.
Осанна! Воля вам возвращена.
Невинностью искуплена вина,
Виновного прощает человечность.

* * *

Хвалу мы Богу воздадим
Напевом радостным своим
Беспечные, как дети.
Дарует нам победу Он.
Грех в битве будет посрамлен,
Исчезнет зло на свете.

Так час за часом, день за днем
Мы Господу псалмы поем
В восторге бесконечном.
Бог – наша сила и оплот,
Величья полный, Он зовет
Себя от века вечным.*

*Пер.В.Микушевича
Дата/Время: 19/08/03 00:17 | Email:
Автор :

сообщение #030819001739
Андрей Семанов
«ПРОСТО ХРИСТИАНСТВО»:
РИЧАРД БАКСТЕР (1615-1691)

Не все знают, что знаменитая формула, которой озаглавлена книга К.С.Льюиса, не принадлежит самому маститому апологету. Ее создал почти за три века до него другой – не менее, а думается, что более духовно одаренный человек, который имел в виду нечто иное, нежели автор «Хроник Нарнии». Что именно? Конечно же, библейскую веру.
Не «кальвинизм» в узкоконфессиональном смысле, а «Mere Christianity» – так можно определить мировоззрение крупнейшего (наряду с Перкинсом) из умеренных пуритан Ричарда Бакстера, которого многие считают наряду с Уайтфилдом вообще крупнейшим английским проповедником.
Он был одним из крупнейших пуританских мыслителей, получивший признание всей Церкви как великий пастырь и писатель, автор почти 200 трудов по практическому богословию, составивших 23 увесистых тома. Его трактат «Преображенный пастырь» (Reformed Pastor) и сегодня переиздается почти без купюр и служит лучшим классическим пособием для будущих священников-семинаристов – причем не только в кальвинизме. Эта работа, посвященная наставлению пастырей в самоисследовании и углублении духовной жизни, необходимом для служения, на наш взгляд, должна быть прочитана каждым, кто стремится к пастырству или даже просто к руководству группой.
Отдельные книги Бакстера, такие, как «Воззвание к необращенным» и «Вечное наследие святых», получили известность за пределами англоязычного мира, были они переведены и на русский язык, причем в православных общинах – первая в 1830-м, вторая частично (полностью это 1000-страничный трактат) в 1901 году. И почти сразу же они стали любимым чтением гонимых русско-украинских штундистов и баптистов. Впрочем, сам Сперджен числил «Воззвание к необращенным», этот горячий и убедительный призыв оставить грех и безоговорочно довериться Христу, наряду с трактатами Эллайна среди наследия благочестивой матери, книг, давших ему в юности христианский закал на всю жизнь. Известны также принадлежащие перу Бакстера переложения псалмов.
На протяжении всего своего служения – а оно продолжалось с перерывами более полувека – Бакстер призывал враждующие церковные общины к сотрудничеству и терпимости. В отличие от многих его соратников его богословие отличалось простотой и взвешенностью – и потому оно полюбилось и пресвитерианам, и баптистам, и католикам, и, позже - даже пятидесятникам и православным. Это было проявление редчайшего даже в то время дара находить равновесный подход, а не компромисс, уступать во второстепенном, чтобы сохранить и упрочить главное. Во всем Бакстер старался быть церковным миротворцем, избегать полемической заостренности и искал «золотую середину» между крайностями, стремясь выделить «в чистом виде» центральные, неизменные требования Писания и христианской жизни. Даже в явно ложных учениях арминианского толка он стремился выделить зерно истины - и конечно, это делало его непопулярным среди его более радикальных современников.
Он был склонен разделять идею всеобщего искупления – и это вызывало едкую критику кальвинистов; но его согласие с идеей личного и предвечного избрания раздражало арминиан. Он был убежден в необходимости проповедовать как Евангелие, так и Закон – и подвергался острым нападкам антиномистов; но для строгих пресвитериан он оставался конформистски ориентированным священником, готовым неоправданно смягчать библейские стандарты. Но он упорно защищал свои позиции, апеллируя к Библии и разуму, и готов был платить за свои убеждения весьма высокую цену – например, когда в 1662 г. в числе более 2 тыс. священнослужителей-пуритан он был изгнан с кафедры распоясавшимися реставраторами.
В молодости Бакстер упорно занимался самообразованием. Обращен он был во вполне сознательном возрасте через довольно неожиданное Божие средство – иезуитский трактат, какие в обилии распространялись в Англии времен Карла I.
В 1638 г., накануне взрыва смуты, завершившегося Гражданской войной и падением трона, Бакстер получил рукоположение в священники господствующей церкви. Его служение в Киддерминстере в 1641-1660 гг. происходило в разгар революции и торжества республиканской теократии, которые привели ко многим поворотам в жизни англиканской общины.
Бакстер активно поддержал парламент в борьбе против короля. Одно время он служил в армии Кромвеля как войсковой капеллан, а затем – примкнул к партии нонконформистов, что и довело его до гонений. Цензоры неоднократно предостерегали его от сотрудничества с теми, кто рассматривает пророчества о гонимых праведниках «против нашего времени» – проще говоря, против антихристианских затей государственной религии. На это он мог ответить только одно: «Тем не менее Библия должна быть разрешена»…
* * *

…Будучи весьма многосторонним служителем, он занимался и проблемами церковной дисциплины, пресекающей распущенность, в том числе сексуальную, и социальным богословием – среди его трудов мы видим такой, как «Защитник бедного мужа от богатых лендлордов». Но было бы напрасно искать у Бакстера традиционных представлений о «буржуазной этике» протестантов. Вернер Зомбарт справедливо числил его, как и других пуритан, среди тех христианских мыслителей, что наиболее привержены благочестивой бедности и состраданию к нищим. Точно так же не был он и приверженцем демократической идеи, которую считал источником разрушения – ибо, как он писал в «Святом содружестве», правление большинства сделает «семя змия» «суверенными правителями», которые будут ненавидеть священство и магистраты. Вполне явственное пророчество о нашем 1917 годе…
Он четко видел, какую угрозу несет в себе антиномизм, «угнездившийся в сердцах простого невежественного множества», и вел долгую и упорную борьбу с рантерами и другими деструктивными сектами, а также с многочисленными сторонниками «внутреннего света» и чудес, пренебрегающими авторитетом Библии. По той же причине Бакстер отрицателльно относился к католицизму и незадолго до падения Республики, в ноябре 1659 г., требовал изъять его из списка терпимых религий – ибо его культ соответствует потребностям «простого безбожного множества». Как он вспоминал позже, именно страх перед католическим заговором подтолкнул его перейти на сторону разогнанного парламента.
Вместе с Джорджем Гербертом и Ричардом Сиббсом (высказывавшим это в своей «Надломленной трости») Бакстер верил в великое будущее новоанглийских колоний, которые, как он полагал, должны стать центром одухотворенной и справедливой жизни на века – до Второго Пришествия Христова. Он был также убежденным сторонником имперской политики Великобритании, считавшим ее необходимой для временного и вечного блага языческих народов. В то же время Бакстер стал ярым противником рабства и работорговли, справедливо считая их «худшим видом воровства в мире», абсолютно недостойным христиан. Никто не может быть обращен в рабство иначе как в качестве справедливого наказания за тяжкие преступления, а рабы имеют то же человеческое достоинство, что и их хозяева, и никто не вправе обращаться с ними, как с животными – доказывал священник. И вполне справедливо считать его одним из предшественников аболиционизма и великих миссий последующих веков...
Но центральным убеждением Бакстера все же было не это. Он стремился дать людям здравое понятие о христианстве как о самоотречении и несении креста – ради выполнения прямой и единственной задачи творения: жить не для себя, а во славу Божию. «Смещение» власти Божией с принадлежащего только Ему безусловно центрального места в жизни и есть грех, какими бы благовидными предлогами он ни прикрывался. Ибо тот, кто не способен отречься от себя ради Христа, не может быть Его учеником. Тот, кто ставит что-либо на один уровень с ним – не христианин. И нельзя быть христианином на иных условиях – ибо их Слово Божие попросту не предусматривает для Своих последователей ничего, кроме полной преданности сердца, воли и всей жизни. Ничто меньшее Христа не удовлетворит.
«Гордыня заставляет людей ценить себя и свои воображаемые качества выше, чем Бога. Они делают свое удовольствие конечной целью и на деле доказывают то, что кое-кто в последнее время стал даже проповедовать: что не Бог является конечной целью для человека, но сам человек. Как будто мы были сотворены для самих себя, а не для нашего Творца! Гордыня заставляет людей «ценить» Бога, как они ценят еду, здоровье, развлечение – как средство для своего собственного удовольствия, счастья, не ставя Бога превыше себя, не признавая Его верховенства над собой. Они себя любят гораздо больше, чем Бога».
«Развращенность – это склонность, пристрастие к тому, чтобы ставить себя выше Бога, или рассматривать себя отдельно от Бога; эту склонность, это расположение духа, эту замкнутость человека в себе, отделение его от Бога я и называю эгоизмом или самолюбием… Главная часть его – необузданная любовь к самому себе. Эта развращенность так глубоко проникла в сердца человеческие, на самое дно, глубже всех других грехов, что ее можно назвать даже естественным побуждением; но ее должно преобразить в новую природу, основной частью которой является любовь к Богу. Это – первородный грех, самая сердцевина его. Это говорит о том, чем является на самом деле человек: существом, необузданным в любви к самому себе и действующим соответственно. В этом пороке и заключаются все остальные пороки мира».
«В исполнении религиозных обязанностей, в молитве, слушании, чтении и подобных обязанностях они (лицемеры) служат только себе, хоть и делают вид, что это служение Богу, подобно тому как льстец служит своему домовладельцу – только потому, что может получить от него какую-то выгоду, использовать в своих целях и служить им… О чем думает неосвященный человек, как не о самом себе и своем имуществе? Мысли одного сосредоточены на его вожделениях, другого – на его грязных пороках, третьего – на эгоистических мыслях… Утром и вечером, дома и на улице мысли освященного человека – о Боге и пути к Нему, а неосвященного – о самом себе, о его интересах и путях их достижения».
Вот это и есть ПРОСТО ХРИСТИАНСТВО. Все остальное, если не учитывается эта суровая правда – просто поиск собственного комфорта. Это использование религии для решения вполне земных задач и умиротворения нечистой совести, приносящее моральную, а то и просто материальную выгоду. Можно много говорить о религии и даже о своем личном религиозном опыте, но в своей повседневной жизни очень мало думать о Боге, Небе и аде по сравнению с чисто земными делами. Это простая лень, когда речь идет о личных религиозных обязанностях – и тем не менее она ублажает себя мыслью о вечной безопасности. Все это может быть скрыто даже за стремлением зарабатывать больше, чтобы кормить семью или уделять больше средств Церкви. Но в Вечности это не поможет.
Легко? Конечно, нет. И кто сам не такой – смело бросай в ближнего камень.
* * *

Когда жизнь обернулась против пуритан, Бакстер, давно отвергавший право трона вмешиваться в жизнь Церкви, а также епископскую власть (в парламентской проповеди по случаю поста в апреле 1660 г. он говорил, что «вопрос не о том, будут ли епископы, а о том, будет ли дисциплина»), остался непреклонен.
45-летнего священника, которого не удалось заставить молчать, арестовали. Он провел в тюрьме почти восемь лет, лишился почти всего имущества, постоянно мучаясь от туберкулеза с жестоким кашлем, беспрерывных носовых кровотечений и мочекаменной болезни. Но и потеряв кафедру и здоровье, он не перестал служить людям молитвой, своими книгами и проповедями, отмеченными подлинно евангельской жаждой праведности, страстным стремлением вернуться к благочестию, мечтой примирить разделенных христиан. В тюрьме были написаны его крупнейшие труды, передаваемые на волю и расходившиеся в списках по истерзанной стране.
Через десятилетие после ареста муки закончились. 19 ноября 1672 года Бакстер получил разрешение проводить собрания в своем доме и возможность проповедовать. Сурово и мощно звучал его голос после десяти лет молчания и жарких тайных молитв, размышлений и изучения Писания. Ему было отмерено еще двадцать лет неустанного труда и благословенного покоя, чтобы завершить великое дело. В 1685 г. старый священник был снова посажен в тюрьму за публикацию, которую сочли клеветнической по отношению к англиканству – но уже не надолго…
По-латыни Бакстер написал «Метод христианского богословия» (1681), где он систематически изложил свои основные воззрения, и автобиографию «Наследие Бакстера» (Reliquiae Baxterianae, 1696), которая и сегодня является одним из главных источников по истории всего пуританского движения. Приведенный в ней «Список Бакстера» - это своего рода синодик, содержащий сотни имен пуританских служителей и их бессмертных книг. Господи, какие имена вошли в него! Роберт Болтон, Льюис Бейли, Уильям Перкинс, Ричард Сиббс, Томас Уотсон, Джон Оуэн Ричард Бринсли (беру первых попавшихся) – и многие, многие другие…
И еще одним бесценным даром мыслителя стало его «Христианское руководство» – грандиозный, не переизданный полностью и сегодня трактат по нравственному богословию с элементами казуистики, содержащий наставления буквально по всем аспектам христианской жизни и общества – от семьи до государства и экономики.
Бакстер отошел ко Господу в 1691 году в возрасте 76 лет.

Вот еще некоторые жемчужины из его наставлений.

Постоянно учитесь, ибо колодец духовных знаний глубок, а наш разум мелок.

Праздность является преступлением, которое не следует терпеть в христианских обществах.

Если желать приблизиться ко Христу – это корысть, то я хочу быть корыстным. (Ответ Бакстера на суждение крайних кальвинистов, отчасти, впрочем, разделявшееся и Эдвардсом, что человек не вправе желать личного спасения – ради славы Божией можно принять и осуждение во ад).

ЭДГАР ЮЛИУС ЮНГ
И «ГОСПОДСТВО НЕПОЛНОЦЕННЫХ»

Использованы материалы книги О.Ю.Пленкова
«Мифы нации против мифов демократии» (СПб.,1997)

Эдгар Юлиус Юнг (1894-1934. Не путать с оккультистом К.Г.Юнгом!) – один из интереснейших немецких консервативных мыслителей периода Веймарской республики, который, будучи вразрез с эпохой убежденным христианином, кальвинистом, создал фундаментальную антирасистскую ересь в национал-социалистическом движении – и в «Ночь длинных ножей» отдал за свои убеждения жизнь.
Написанная Юнгом для правительства речь в Марбургском университете 17 июня 1934 года произвела форменный скандал на всю страну. «Правительство, - писал Юнг, - хорошо осведомлено о том, что за немецкой революцией скрывается эгоизм, бесхарактерность, ложь, нечестность». Он заявлял об анонимной слежке и унификации прессы, подавлении критики, засилье бюрократов. Это был открытый вызов нацизму, который был понят очень хорошо. Ночью 30 июня 1934 года, когда Гитлер расправлялся с неугодными ему людьми, Юнг был убит эсэсовцами.
Кем был этот человек, проявивший беспримерное по тем временам гражданское мужество?
…Во время Первой мировой он был фронтовиком, боевым летчиком, в 1919 г. принял участие в подавлении Баварской советской республики. После возвращения с войны молодой интеллектуал, ставший студентом-юристом, заинтересовался теорией корпоративного государства Отмара Шпанна, а в Швейцарии, куда он попал по студенческому обмену, слушал лекции разработчика теории элит Вильфредо Парето. На его мировоззрение оказали заметное влияние пессимизм Шпенглера, утопии Меллера ван ден Брука и политология Гуго фон Хоффмансталя. Уже в первые послевоенные годы он принимал активное участие в работе «Июньского клуба» - консервативного молодежного объединения, в котором блистал как публицист.
По окончании учебы Эдгар работал адвокатом в Мюнхене и отличался довольно радикальными взглядами. В 1923 г. он участвовал в покушении на лидера рейнских сепаратистов, стремившихся вернуть Эльзас-Лотарингию, а затем был выслан из Рура за активную антифранцузскую деятельность. Незадолго до «пивного путча» он несколько раз встречался с Гитлером, пытаясь уговорить его на подавление французского сепаратизма – но у того были иные планы, и «создание прецедента», благодаря которому никому не известная НСДАП немедленно получила резонанс во всем мире, как известно, прошло с блеском.
В отличие от многих националистических идеологов включая Юнгера, Шпенглера и Шмитта, Юнг обладал неплохими организаторскими способностями и вел практическую политику. В 1924 г. он выдвинул свою кандидатуру на выборах в рейхстаг от Немецкой национальной народной партии (НННП, консерваторы), но не прошел, что не охладило его. В период относительной стабилизации он осуществлял связи с немецкой диаспорой и координировал деятельность занимавшихся этим организаций; особый интерес у него вызывала проблема сближения с Австрией. Юнга не удовлетворял номенклатурный характер НННП (особенно после прихода к власти популиста А.Гугенберга), и в 1930-1931 гг. он активно сотрудничал в «Народном консервативном объединении», пытаясь развернуть независимую консервативную инициативу, а после ряда неудач стал поддерживать «национальную оппозицию» (умеренное крыло нацистов) в его борьбе против «системы». В начале 1933 г. Юнг становится секретарем Ф. фон Папена и пишет для него правительственные речи.
В 1927 г. выходит главная книга Юнга – «Господство неполноценных», по стилю и ряду идей идущая в русле консервативного аристократизма той эпохи – Бердяева, Донцова, Ортеги-и-Гассета, Унамуно, отчасти Солоневича. Нет сведений, что Юнг был знаком с русской религиозной мыслью, но многие его высказывания поразительно напоминают наших соотечественников. Поражение в войне и победа Ноябрьской революции были восприняты Юнгом не как «заговор», а как отстранение подлинной элиты от власти и победа посредственностей, абсолютно не способных к государственному и национальному строительству, к торжеству болтливых парламентов и слабых правительств. Но за этим хаосом должна подняться заря Нового средневековья, которое тогда еще виделось в тумане, а не в крови…
«Человеку, который наивно спрашивает о сущности новой исторической эпохи, можно дать один-единственный ответ: во всех своих ценностях и социальных установках она противоположна формам, проникнутым либеральным духом 1789 года… Мы стоим на пороге нового мира. В грядущем тысячелетии от немецкого народа будет зависеть, будет ли он творцом новой европейской империи» - писал Юнг. При желании здесь можно, конечно, усмотреть риторику III Рейха. Но на самом деле либерализм для Юнга должен быть преодолен не тоталитарной тиранией и расизмом, а консервативной волной, которая значила «восстановление элементарных законов и ценностей, без которых человек теряет связь с природой и Богом и не сможет построить истинный порядок. На место равенства вступит внутренняя ценность, на место классового сознания – справедливое социальное устройство в корпоративном обществе, на место механических выборов – органическое воспитание вождя, на место бюрократического принуждения – внутренняя ответственность истинного самоуправления, на место массового безликого счастья – право суверенной личности как части народа».
Европейская история и ее народы зашли в тупик, и им необходим новый путь. Образцовыми эпохами истории Запада и вечным примером для Юнга были античность и Средневековье, особенно Платон (здесь, конечно, он уходил далеко от церковной веры) и Данте с их целостной картиной мира, в которой служение Целому воспринималось как обязательный компонент человеческого бытия. С такой онтологией античность прошла блистательный расцвет, а затем склонилась к упадку; Средневековье же было медленно разрушено секуляризацией и индивидуализмом, и его распад привел к формированию современных национальных государств.
Падению Средневековья, по Юнгу, противодействовали три силы –Реформация, немецкая музыка и романтизм, причем все они – немецкого происхождения, и именно здесь Юнг видел величие и уникальность своей Родины. «Ни одна страна, ни один народ не являются в таком истинном смысле слова европейскими, как немецкий народ. Немецкий народ духовно занимает центральное положение среди европейских народов… Немцы наиболее широки и богаты духовно. Испокон веков ни в одном европейском народе душа не была выражена столь ярко. Только исходя из этого можно понять, почему наиболее яркие проявления духовности – Лютер, немецкая музыка, классика, романтика – в наиболее существенном являются немецкими».
Юнг считал, что только Россия имеет сопоставимую с Германией духовность, однако при этом (здесь с ним трудно не согласиться) ей не хватает стремления к порядку и оформляющей воли – того, что делает Германию средоточием Европы. В этом смысле его рассуждения были здраво-равновесными – ни «русофильскими» в стиле национал-большевиков, ни русофобскими, прогитлеровскими.
Борьба с разложением Европы в Новое время должна идти не на жизнь, а не смерть, ибо от ее исхода «зависит судьба нашей культуры». «Как французская революция перенесла центр тяжести Европы на Запад, так и германская должна вернуть центр Европы в Германию». Особенно жестко Юнг нападал на парламентаризм и политические партии, в которых видел орудие выдвижения людей вверх не по органическому признаку личной годности, политических и деловых качеств, а путем интриг и демагогии. Это – порядок, который не способен решать стоящие перед современным обществом задачи и подлежит слому и замене.
«Неизменной чертой человеческой души является метафизическое беспокойство, - писал мыслитель, стремясь понять неудовлетворительность «буржуазного» либерального идеала (в этом его позицию разделит Тиллих). – Это наиболее существенная черта всего человеческого, в ней заключается глубокая мудрость, что человек – это подобие Бога, а стремление к Божественному является вечным и свойственным людям». В этом проявляется «инстинкт свободы», которая для Юнга как протестанта была целью, к которой должно стремиться, но достичь которой онтологически невозможно. В либерализме же свобода выступает как естественное право человека, возможность делать что хочешь, в том числе и зло (еще Кальвин справедливо заметил, что столь ничтожную вещь не стоит называть свободой). Спасение от этого зла, по мысли Юнга, может прийти только из Германии, которая в силу своего мышления и культуры считает народ, государство и Церковь не просто суммой индивидуальностей, а общинами, имеющими собственные формы и законы развития. Здесь, однако, он переворачивал традиционные модели национализма, полагая, что если для французов главная ценность – это нация, то для немцев – государство (на нащ взгляд, более резонно обратное) и допуская крайне поверхностный взгляд на государстенность и политику. «Для немцев государство – это олицетворение тяги к совершенству; обожествление государства Гегелем – это полнейшее выражение исторической роли немцев и их духовной предрасположенности. Речь идет не о каком-либо конкретном государстве, а о духовных ценностях общности».
Казалось бы, это банальный этатизм, но все не совсем так: воспев дифирамбы Гегелю и его пруссачеству, Юнг приходит к апологии гражданского общества. Для Юнга немецкая цивилизация может обрести идентичность, только отказавшись от идей Французской революции, которые декларировали свободу, но на практике лишь заменили абсолютизм всесилием бюрократии. Парламентаризм и либерализм в Германии привели к извращению задач государства, при котором оно стало социальным и взяло на себя функции общества. Мышление Юнга в экономике, как это ни парадоксально, было во многом ориентировано на либеральную модель экономики, требующую обратиться к реальным основам жизни, а не к утопиям и иллюзиям. Культ социального государства он считал грубым суеверием, которое должно исчезнуть при здоровом устроении социальной жизни. Государство должно быть государством, а не благотворительным заведением – этим должно заниматься гражданское общество (если, конечно, оно является таковым, а не сборищем лишенных патриотизма и правосознания уголовников).
Формы конкретной экономической жизни задают ее практические задачи. Но ни при каких условиях нельзя допускать тотальной национализации, ибо государственная бюрократия, будь то социалистическая или капиталистическая, одинаково ведут к всесилию политиканов и тирании. Экономическая жизнь в проекте Юнга должна быть отдана обществу, государство же вправе лишь гибко управлять ее стратегическими сферами. Все хозяйственные вопросы должны решаться автономными сословно-профессиональными и общинными группами. Духовная жизнь, воспитание, школы, университеты, искусство в таком случае должны быть полностью изъяты из сферы государства – всем этим должны заниматься автономные корпорации, которые и составляют народ – «в них он реализуется как нация». Церковь также может выполнить свою миссию, только если она будет отделена от государства. В этом смысле фашистская Италия, указывал Юнг, лишь по видимости напоминает идеал корпоративного строя – на самом деле это забюрокраченное государство, в котором остро не хватает самоуправления и децентрализации. Вместо того, чтобы вернуться к средневековым моделям соотношения общества и государства, Муссолини оказался прикован к тяжкому наследию того же якобинства – и это было для Юнга неприемлемым.
Все это говорит о том, что протестантский мыслитель разработал программу внедрения в Германии сословно-корпоративного строя с автономией духовной власти и широким общинным самоуправлением. Это означало возможность преодоления изживших себя балластных форм социально-политической жизни и замену механического количественного отбора качественным, который придаст власти адекватный характер и даст социально-ответственной личности подлинные права и свободы. И хотя средневековая сословность уничтожена и не возродится, но органическая сословно-корпоративная демократия в современных условиях, по мнению Юнга, вполне возможна.
При этом Юнг категорически возражал против любой диктатуры. «Тот, кто полагает, что немецкий народ, немецкая культура, немецкое государство могут быть спасены диктатурой, тот видит только завтрашний, а не послезавтрашний день… Нельзя строить сверху вниз, если хочешь построить большое здание. Такое государство будет неорганичным». Необходимые преобразования могут, по его мнению, проводиться в Германии и демократическими средствами – и здесь он резко отличался от остальных консерваторов и националистов. Но это было особое восприятие демократии, как участия народа в своей судьбе и реализации свойственных ему ценностей, а не просто как формальной процедуры. «Демократия – это то, чего хочет народ, что для народа является решающим… Ни одна конституция не сможет осмелиться оказать ей сопротивление, ни один парламент не сможет встать ей на пути, ни одна партия или группа интересов не сможет навязать свои представления». По Юнгу, это и служит выявлению истинных общественных интересов – в политической борьбе побеждают, по его мнению, подлинные ценности, то, что укоренено, органично, оптимально для судьбы народа, а балласт отбрасывается историей. К сожалению, этот взгляд трудно не признать излишне оптимистичным…
В борьбе с атомизацией общества и за восстановление традиционных социальных связей Юнг выступал и против эмансипации женщин, считая, что среди европейцев «женщина никогда не находилась в подневольном положении», а «современный индивидуалист имеет другие подходы к оценке зависимости». И в этом он был прав, ибо женские голоса на выборах дали слишком большую поддержку Гитлеру…
Изначально Юнг весьма критически относился к НСДАП. Среди версий ненавистного ему либерализма Юнг числил не только «манчестерство», но и марксизм, и нацизм («который является смесью двух предыдущих, что видно не только по истории, но и по его интеллектуальному прошлому. В нацизме либерализм вылился в экстремистскую концепцию государства» - писал он другу в 1930 г.).
После же гитлеровского переворота несовместимость его мечты с реальностью нацизма стала очевидной. Беспорядки и погромы штурмовиков, давление на общественное мнение, дезорганизация всей жизни резко диссонировали с просвещенным христианско-патриотическим идеалом. Конфликт с лидерами нацистов становился очевидным.
Юнг обвинил нацизм в «примитивности», доказывая, что «народ нельзя годами держать на демагогии, шествиях, флагах, национальных песнях». «Между претензиями немецкой революции и действительностью – дистанция огромного размера» – заявил он. Мыслитель резко отрицательно высказывался о расовой доктрине, нордизме, преследованиях евреев, фашизации университетов и увольнениях профессоров по политическим мотивам. Показательно, что Юнг не был ни расистом, ни антисемитом, считая евреев «врожденно коллективистской нацией», в то время как главным злом для Германии он видел именно индивидуализм и эгоизм. Еще в 1932 г. он протестовал против требований изгнания евреев и требовал признать их положительную роль в немецкой истории. Людоедские же идеи нордизма вызывали у него попросту отвращение.
Страницы : 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13